Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович Страница 11

что каждый бытовой предмет выполняет, кроме прагматических задач, многочисленные семиотические функции, приобретенные и подвергнутые различным изменениям в ходе формирования и развития культуры и языка. Такую мифопоэтическую и ритуально-мифологическую нагрузку несет на себе не только любой культурный, но и любой природный объект, осмысливаемый людьми. «Не следует забывать, – пишет О. М. Фрейденберг, – что никакая (бытовая. – С. А., Е. С.) реалия не убивает семантики и осмысление не отрицает реальности» [59, 55]. В случае с печью (любой!) это просматривается более чем прозрачно. Любая печь, кроме множества иных смыслов, являет собой бесконечно повторяющуюся и тиражируемую в культуре рукотворную модель[38] пещеры, причем не любой пещеры, а именно обитаемой людьми. Пещеры, в центре которой горит огонь.

* * *

Итак, начнем плясать от печки. В этой поговорке законсервировалось древнейшее представление о пространственной ориентации магической ритуальной пляски, которая, чтобы стать действенной, должна начинаться от центра – от центра дома, а в конечном счете от центра мира. Таким центром обитаемого, живого, человеческого космоса, вероятно, первоначально мыслился источник рукотворного огня, т. е. костер, очаг.

Любопытно, что во многих славянских языках слова, которые сейчас обозначают ‘костер, огонь, очаг’, первоначально имели значение ‘место для огня’, точнее, как отмечает С. Б. Бернштейн, ‘костер’, на котором древние славяне сжигали покойников [13, 294]. См. польск. ognisko[39], чешск., слц. ohnisko, с/х жариште, болг. огнище. С течением времени у этих слов развилось переносное значение ‘середина, центр, источник чего-то’ (см. польск. ognisko rewolucji ‘центр, очаг революции’, ognisko cywilizacji ‘центр, очаг цивилизации’, слц. ohnisko odporu ‘очаг сопротивления’, с/х жариште рата, болг. огнище на война ‘очаг войны’). Кроме того, эти слова нередко используются в качестве технического термина ‘оптический фокус’[40]. В польском языке имеется глагол ogniskować (się) ‘собирать(ся), концентрировать(ся) вокруг определенной точки, определенного места или лица’ (см. Ogniskować na sobie czyjąś uwagę ‘приковывать к себе чье-то внимание’, Jego zainteresowania ogniskują się wokół jednego tematu ‘его интересы концентрируются вокруг одной темы’) [Szymczak, II, 492]. В дальнейшем вследствие метонимического переноса у таких слов возникает еще одно (устаревающее сейчас) значение – ‘родной, отчий дом, семья’, первоначально, вероятно, ‘родовая община’. Таким образом, печь мыслилась как центр человеческого сообщества, первоначально центр рода[41].

Анализируя в своем исследовании «Жилище в обрядах и представлениях восточных славян» (М., 1983) семиотику внутреннего пространства дома, А. К. Байбурин отмечает значимость оппозиции печь – красный угол как двух центров моделируемого пространства. По мнению ученого, оппозиция эта порождена противопоставлением традиционно языческого и более позднего, привнесенного с христианством представления о центре жилища, а изначально – центре мира, ибо дом мыслится как мифологическая модель Вселенной.

В оппозиции печь – красный угол, являющейся ярким отражением двоеверия, легко выделяется изначальная, восходящая к языческому мифу, архаическая часть – печь [9, 128–130]. Являясь наиболее архаическим центром дома, печь одновременно моделирует и дом, и мир и является неким аналогом Мирового древа (так называемый печной столб осмысливается как Мировое древо и тесно связан с печью).

Комплекс представлений, связанных с печью, естественно и неразрывно соединяет в себе как ее функционально-практическую, так и сакральную роль. Эта связь синкретична и подвергается некоторой дифференциации лишь на довольно позднем этапе развития культуры. Семиотический узел, связанный с понятием ‘печь’, сложен и с трудом поддается расчленению на отдельные смысловые единицы. Печь может быть понята прежде всего как модель обитаемой людьми пещеры с горящим в центре огнем; затем как модель примитивного жилища (шалаш, чум, вигвам, юрта, иглу и т. д.) с костром (очагом) в центре[42] и, наконец, как модель собственно дома.

Одновременно печь осмысливается как человеческое тело. Характерно в связи с этим, что для названия ее частей употребляются слова, обозначающие части человеческого тела (см. чело, устье, щеки, ноги, плечи, хайло). В этом отношении характерна приводимая В. И. Далем пословица В печи тесно, а в брюхе просторно (о жадных хозяевах) [Даль, III, 108]. Любопытно, что в русских народных сказках встречается печь – волшебная помощница, стоящая вне дома, на открытом пространстве[43], но растопленная и полная ритуальной пищи (пироги). Она выполняет активную функцию в испытании, которое проходит главная героиня сказки, ведет с ней диалог. Устье печки в ритуале уподоблялось и женскому лону. Недаром героиня сказки «Гуси-лебеди», прячась от преследователей, «села в устьецо»[44] [Аф., I, 148]. Такое же восприятие печи отразилось и в свадебном обряде. «В Поволжье во время свадебного пира дружка и женщины под пение эротических песен торжественно снимали с печи заслонку, что должно было способствовать дефлорации и одновременно обозначало ее. На восточнославянской свадьбе было популярным также кормление молодых с печной заслонки» [СД, II, 274]. Одновременно устье печи осмысливалось и как рот. Это отразилось, в частности, в поверьях о том, что если печь не закрывать заслонкой, то после смерти у покойника «рот буде роззявлен», кроме того, необходимость держать устье печи закрытым мотивировалось необходимостью «закрыть рты» сплетникам и болтунам[45] [СД, II, 274].

Антропоморфизация печи не исключает, а, наоборот, предполагает ее уподобление Вселенной. Печь становится, таким образом, моделью как микрокосма, так и макрокосма. Одновременно печь, в которой выпекается хлеб и варится пища, не может не мыслиться как алтарь, место жертвоприношений, место первобытной евхаристии [см. 59, 58]. Сакральность печи зафиксирована в поговорках, запрещающих срамные речи, потому что печь в хате. А. К. Байбурин отмечает, что в обрядовых текстах «печь соотносится с христианской системой ценностей». Подтверждая этот тезис, исследователь приводит фрагмент пословицы, зафиксированной в конце ХIX века в Вятской губернии: Печь в дому – то же, что алтарь в церкви: в ней печется хлеб [9, 162]. Понимание сакральности печи проявляется еще и в том, что ее значение уравнивается со значением христианских символов. Так, у славян считалось недопустимым совершать половой акт как при печи, так и при открытых (незанавешенных) иконах [СД, II, 524–525].

Вертикальная топография печи вновь уподобляет ее (так же как и печной столб) Мировому древу[46]. Топография эта трехчастная. Сначала дымовой волок и дым, а затем труба и дым – это верхний, небесный мир. Основное «тело» печи – мир земной, человеческий, упорядоченный космос, где жизнь общины ограничена целым рядом ритуальных запретов, связанных с отношением к печи. Подпечье, голбец[47], погреб, который располагался непосредственно под печью, связаны с миром мертвых, миром предков, хтоническим хаосом.

С семиотикой печной вертикали тесно связаны многочисленные обряды и обычаи.

Дым, а потом и труба, наряду с дверью, а позднее и окнами, связывает дом с внешним миром, который по отношению к дому мыслится как иное, хаотическое, мертвое пространство. В мифологии восточных славян печная труба как бы связывала жилище с иным миром, «тем светом», Вереем (Иреем), т. е. местом, куда души мертвых улетали, подобно птицам (навьям). Хорошо известен обычай закрывать печь заслонкой во время грозы, чтобы не вскочил злой дух, а также когда кто-то из домочадцев отлучается из дому, чтобы дорога была удачливой и чтобы он вернулся домой. «Открытая печная труба в этом случае обозначала дорогу на “тот свет”, а ее закрывание заслонкой гарантировало человеку благополучное возвращение домой, помогало избежать смерти» [СД, II, 274]. С другой стороны, потерявшуюся скотину или пропавшего без вести человека было принято звать, крича в печную трубу. Заблудившийся должен был, как объясняли информанты, «по дыму» услышать зов и вернуться домой [9, 163]. Однако изначально такое поведение было связано с налаживанием ритуального контакта мира живых и мира мертвых. Это подтверждается одним из элементов похоронного обряда – открыванием печной заслонки трубы, когда в доме умирал человек.

Снизу печь связана с хтоническим пространством. Как за печью, так и под печью живет домовой, соединяющий в себе признаки архаического тотема и антропоморфного предка. По древнему ритуалу, под полом и особенно в той части дома, где стояла печь, буквально располагался мир мертвых. В глубокой древности похороны под печью, в подполе, под голбцом были не исключением, а правилом. Позже там хоронили выкидышей, младенцев, закапывали послед, а также горшок из-под теплой воды, которой обмывали тело умершего хозяина дома (одного из будущих предков). А у