Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг Страница 95

позволить расширить реакцию до ее более естественных пределов. Восприятие и анализ даже канонических форм могут быть только усилены этим более свободным и менее отчужденным осознанием того, как они могут повлиять на нас. Признание этого может вызывать беспокойство; но если искренность анализа не угрожает равновесию, на котором он, как предполагается, основан, то он остается на уровне настойчивого и самообманывающего подкрепления. Удовольствия формалистической эстетики отрицают как страхи, так и радости, которые в противном случае поддерживают нас, потому что она проистекает из отчуждения, которое затуманивает анализ и отрицает нашу природу. История искусства, которая остается в стороне от естественных проявлений реакции, просто играет с мелкой монетой интеллектуализма.

Глава 11

Живые изображения: Ценность видений и рассказов

Но если бы мы должны были назвать нечто, что является жизнью знака, мы должны были бы сказать, что это его употребление.

Витгенштейн, «Голубая книга»[152]

Когда апологет христианства III века писал в защиту новой религии, он также должен был со всем пылом новообращенного указывать на трещины в здании старой. Высмеивание нестыковок в древнеримских религиозных практиках становится полемическим императивом – мы уже видели это в случае с Минуцием Феликсом и снова видим у Лактанция, в конце первой книги его великого трактата «Божественные установления» 304–11 гг. В этой связи он цитирует отрывок из Луцилия, который сам высмеивал глупость людей, считавших, что статуи богов – это сами боги.

Ламий ужасных, каких Помпилии Нумы и Фавны

Установили на страх, трепещет он, как всемогущих.

Точно ребята, что все живыми считают статуи

Медные, словно людей, – так эти во бред сновидений

Верят и сердцем живым наделяют идолов медных.

Все это – выдумки, вздор, галерея картинная только1[153].

Таким образом, только крестьяне и дети думают подобным образом; именно так мы с комфортом отвергаем те верования, которые вызывают у нас дискомфорт и отрицают или расстраивают нашу образованность. Крестьяне, дети и сумасшедшие. Но можем ли мы быть уверены, что убеждения такого рода не распространены более широко; и если да, то как мы можем говорить о таких убеждениях? Яркая формулировка Луцилия подразумевает, что умные и искушенные люди (и приверженцы христианства) не путают образ и прототип и не думают, что статуи являются (или могут стать) живыми: только невежды впадают в подобные заблуждения. Это не только подтекст оригинального отрывка из Луцилия и смысл его повторного появления у Лактанция; это также основа современной стыдливости – там, где она присутствует, – в отношении реакций на изображения.

Антропологи и фольклористы раньше уделяли много внимания – гораздо больше, чем сейчас, – двум взаимосвязанным явлениям: во-первых, вере в то, что неподвижные предметы бывают (или могут быть) наделены душой или населены духами (добрыми или злыми); и, во-вторых, склонности соотносить живых персонажей с тем, что большинству из нас кажется неодушевленными предметами. Иногда проводилось различие между этими двумя явлениями: первое определялось как анимизм, второе – как доанимистическая стадия, называемая аниматизмом. Но последний термин никогда широко не использовался, и все подобные верования и течения были объединены под общей рубрикой анимизма.2 Неудивительно, что этот термин вызвал много трудностей. Его использовали в качестве универсального средства, обеспечивающего своего рода обобщенную объяснительную связь между постоянно повторяющимися рассказами об изображениях, которые в том или ином смысле проявляли живость. «Анимизм» зажил своей собственной жизнью и превратился в нечто, что, как считалось, можно определить как абстрактную универсалию. Даже этнографы, которые в полной мере владели контекстуальными и материальными детерминантами соответствующих верований, стремились определить его сущностную природу. Каким бы удобным он ни был в качестве способа классификации, он стирал различия между самыми разнообразными явлениями. Даже когда анимизм не рассматривался как одна из Urideen[154] всех религиозных систем, споры о нем оставались непрагматически идеалистическими, вместо того чтобы основываться – по крайней мере, в принципе – на исторических реалиях и контексте, а также на диалектических отношениях между объектом и воспринимающим. В настоящее время этого термина – и всего того, что он подразумевает, – старательно избегают.

Тот факт, что мы отказались от этого понятия, не означает, что мы должны игнорировать многочисленные свидетельства, лежащие в его основе; но анализ почти всегда искажался из-за необходимости связать материал с другим понятием – «первобытного». В результате западные данные, касающиеся образов, связанных с жизнью, в значительной степени игнорировались социологами, антропологами и психологами, для которых они должны были представлять наибольший интерес. Тем не менее, западная литература содержит необычайное количество упоминаний о картинах и статуях, которые демонстрируют свою жизнеспособность самыми разными способами. Они потеют, кровоточат при ударе, выделяют миро и другие целебные вещества. Их глаза привлекают внимание зрителя или следуют за ним по комнате. Короче говоря, они опровергают свою неодушевленную природу, приобретая видимые признаки живых существ.3 Какое значение имеет этот обширный материал для истории реакции?

Неудивительно, что этот материал не вызвал особого интереса у историков искусства и культуры. Он кажется почти полностью книжным, имеющим мало общего с реальным опытом. Он воспринимается как конфузный, слишком детский или незначительный, чтобы заслуживать серьезного внимания. Кажется, что он не очень много говорит – если вообще что-то говорит – о художественных процессах или даже о том, как мужчины и женщины реагируют на изображения. Что мы должны делать с отрывками, подобными приведенным ниже? Послушник размышляет после того, как монах напомнил ему о чудотворном образе во Флореффе и о другом, который ударил монахиню в челюсть, когда она пыталась убежать к любовнику: «Меня переполняет изумление, – говорит он, – когда я слышу голос, доносящийся из дерева, и вижу руку, поднятую для удара, и тело, наклоняющееся, приподнимающееся, садящееся, совершающее другие жизненные движения. Я поражен этим больше, чем речью ослицы, обращенной к Валааму, ибо это было живое и подвижное существо; но в дереве, камне и металле нет живого духа».4 Отвергаем ли мы этот отрывок – и многие другие подобные ему – на том основании, что говорящий невероятно простодушен (как и полагается новичку); или что он говорит топосами; или что он в действительности прекрасно осознает различие между неживым означающим и живым означаемым (при этом кажущееся смешение служит более или менее осознанным показателем того, что именно составляет чудесную природу образа)? На это действительно намекает текст беседы. Или нам следует еще более серьезно отнестись к ответу послушника?

Прежде чем перейти к более тщательному изучению западных материалов, следует прояснить два вопроса. Вот первый из