Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг Страница 88

Англии или из слухов о вуду на Гаити. Люди, по-видимому, всегда создавали изображения из различных материалов, а затем прокалывали, измельчали, калечили и уничтожали их, чтобы причинить вред тем, кого представляет изображение, или – как будто реже – чтобы заставить их вести себя так, как того желают практикующие. Было бы бесполезно даже начинать перечислять подтвержденные примеры, и Фрэзер сделал этот феномен центральным в своем чрезвычайно влиятельном обсуждении симпатической магии. Множество упоминаний его содержится у античных поэтов и более поздних авторов.51 Овидий пересказывает обвинение Ипсипилы, согласно которому Медея, отвергнутая в любви, пыталась таким образом убивать. Таким образом, она объединила два самых распространенных мотива, которые обычно используются в подобных случаях: «Может и дальних заклясть: восковую проколет фигурку – / Печень несчастному вмиг тонкое жало пронзит»52[145]. В то же время трудно не вспомнить легендарного Гу Кайчжи. Рассказывают, что, когда он влюбился в местную девушку, он нарисовал ее на стене и воткнул гвоздь ей в сердце.53 Литературных и анекдотических свидетельств предостаточно. Но как быть с материальными и документальными доказательствами?

Можно начать с античной практики defixio. Она представляет собой раннюю и сравнительно зачаточную форму. На свинцовой табличке нацарапывали имя жертвы; затем ее закапывали с соответствующими заклинаниями и церемониями. Эта практика получила свое название от латинского defigo, «я крепко связываю» (по-гречески katadō), которое часто добавлялось к надписи. Цель состояла в том, чтобы воздействовать на кого-то путем церемонии проклятия или нанесения вреду объекту, явно с ним отождествляемому. Можно было добавить призывы к богам подземного мира, которые встречаются на многих сохранившихся defixionum tabellae; можно было проткнуть таблички гвоздем; иногда можно было даже выгравировать изображение жертвы; и можно было похоронить ее изображение вместе с табличкой.54 Вряд ли можно было бы полнее реализовать потребность в обеспечении тождества – разве что путем соединения совершенно разных вещей.

В своей классической статье 1902 года Вунш описал свое открытие небольшого свинцовой фигурки юной особы (около 6 см высотой), которая, по его мнению, происходит из аттического погребения III века до нашей эры. Голова фигурки, по-видимому, была намеренно и жестоко отрублена. Хотя не исключено, что эта утрата вызвана просто течением времени, остальные аспекты изображения узнаваемы безошибочно и наводят на мысль о явном родстве с табличками defixio (большинство из которых также датируются III веком). Руки и ноги отогнуты назад и связаны тугими свинцовыми лентами, а в тело вбиты два железных гвоздя – один в грудь, а другой почти прямо в пупок (ср. рис. 137).55 Вунш напомнил своим читателям о чуде, описанном в книге Софрония «Житие святых Кира и Иоанна». Все конечности благочестивого Феофила внезапно по необъяснимой причине оказались парализованы. Когда Феофил обратился к святым, они велели ему совершить морское путешествие. В соответствии с их дальнейшими инструкциями, была закинута сеть. Он вытащил на поверхность корзину, в которой лежала бронзовая фигура, точь-в-точь похожая на Феофила. Его ноги и руки были пронзены гвоздями, и когда гвозди вынули, Феофил полностью восстановил контроль над всеми своими конечностями.56

Таким образом, это классический случай envoûtement, и находка Вунша послужила материальным подтверждением его особенностей.

В этих согласующихся свидетельствах отсутствовал только один элемент, который обычно обнаруживается в таких случаях: крещение или ритуальное освящение изображения. Мы можем сделать фигурку того, кому хотим навредить, и кто, таким образом, находится в нашей власти. Идентифицируя фигурку как этого человека, мы можем поступить с ней так, чтобы физически воздействовать на живого человека, которого она представляет. Но мы должны помазать, окрестить, произнести заклинание, призвать богов, произнести чары или совершить предписанный обряд, чтобы запустить желаемый процесс.

В случае с египетской статуэткой женщины третьего или четвертого века, пронзенной одиннадцатью иглами, которая сейчас находится в Лувре (рис. 137), у нас есть свидетельство ее использования – надпись на свинцовой табличке, первоначально захороненной вместе с ней.57 Это любовный заговор. Сарапаммон, сын Ареи, обратился к духу умершего человека и нескольким адским божествам с просьбой помочь ему завоевать любовь Птолемаиды, дочери Айи и Оригена. А именно, он призвал дух умершего пробудиться и отправиться на поиски Птолемаиды, чтобы помешать ей есть, пить, спать и вообще получать какие-либо удовольствия, в том числе и любовные, пока она не влюбится в него.58 Эта практика подтверждается магическим папирусом, хранящимся в настоящее время в Лувре и содержащим рецепт достижения такого же эффекта, а также несколькими надписями, сохранившимися в Каире и Кельне и похожими на содержание этой свинцовой таблички.59

рис. 137. Египетская статуэтка женщины, проколотая иголками (III или IV вв. н. э.)

Все эти элементы и многое другое в изобилии попадается в необычайно обширном корпусе документов, относящихся к колдовству, начиная с XIV века.60 В частности, мы находим множество упоминаний о практиках, связанных с изображениями, датируемых первой половиной XIV века. Следует напомнить, что это как раз период становления и расцвета использования изображений в юридических целях. Тот факт, что функции картин и чучел в то время столь заметно расширяются, является одним из величайших неисследованных явлений в истории искусства, и исторические факторы, связанные с этим расширением, в значительной степени остались без анализа. Здесь нельзя предложить никакого исчерпывающего объяснения, но два события, даже если они не являются строго причинно-следственными, можно счесть особенно резонансными; и в них участвуют известнейшие исторические лица.

В 1309 году Филипп Красивый организовал суд над Бонифацием VIII, спустя шесть лет после его смерти. Восьмое из двадцати девяти выдвинутых против него обвинений было действительно очень серьезным. Его обвиняли в идолопоклонстве не только потому, что он ставил в церквях серебряные скульптуры себя самого, но и потому, что он устанавливал мраморные скульптуры в таких местах, как, например, над городскими воротами, – «где издревле обычно стояли идолы» (то есть античные языческие статуи).61

Действительно, Бонифаций, похоже, разместил довольно необычное количество своих изображений в общественных местах.62 В большинстве слоев общества это вполне соответствовало бы характеру, который многие считали чрезмерно гордым и надменным; но Филипп также хитроумно использовал подозрительное отношение к визуальным образам, широко распространенное не только в богословских трудах, но и в гражданской практике. Только двадцать лет спустя, как мы уже отмечали, Флорентийский совет запретил размещать изображения семей или личностей, кроме Христа, Пресвятой Девы, Церкви, короля Франции и Карла Анжуйского, как в государственных учреждениях, так и на городских воротах. Изображения снова стали не просто adiaphora[146], а очень эмоционально заряженным воссозданием людей, которых они изображали; и связь между репрезентацией и репрезентируемым становилась необычайно тесной.

Второе событие еще более