Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг Страница 87

Судьи спросили бесчувственные изображения, подчинятся ли они решению суда; и когда те не ответили, их обвинили в государственной измене из-за убийства Карла I. Окружающая толпа кричала «Правосудия! Правосудия!»… после чего они были приговорены к повешению на двух виселицах, каждая высотой в сорок футов.44

Еще до того, как они оказались на виселице, люди набросились на изображения с пиками, кинжалами, алебардами и другим оружием и разорвали их на части.46

Год спустя в Копенгагене за государственную измену был осужден Кай Ликке. Поскольку он находился за пределами страны, судьи постановили провести полномасштабную executio in effigie в соответствии с усовершенствованной к тому времени французской практикой. Но иллюзия реальности зашла гораздо дальше. Восковая фигура, имевшая подвижный деревянный каркас, была изготовлена таким образом, чтобы максимально походить на Ликке. Ее снабдили париком и полным комплектом одежды – вплоть до белых перчаток. Чучело было доставлено из Голубой башни к месту казни, где его ждали четыреста мушкетеров и двести кавалеристов. Его поставили на колени в песок, сняли галстук, завязали ему глаза повязкой и спрятали под нее волосы. Затем фигуру обезглавили, и помощник палача поднял голову за волосы. Части тела протащили мимо королевского дворца, а голову и руки пригвоздили к позорному столбу на рыночной площади. Прежде чем окончательно похоронить туловище под виселицей, палач держал его у себя в течение нескольких дней и показывал публике после уплаты соответствующей мзды за вход.45

Такой эпизод наглядно иллюстрирует взаимосвязь между позором и стремлением к правдоподобию. И снова изображение выполнено из воска; и ритуализированное воспроизведение мрачного приговора на теле, которое воспринимается как реалистичное, если не реальное на самом деле, вызывает тот же самый сочувственный ужас, мешающий отстраненности, который часто возникает в случае с публичными восковыми фигурами. Если этот вид наказания основан на коллективных постулатах о его сдерживающей ценности, то нетрудно представить его когнитивную эффективность. Всего через два года после казни подставного тела (здесь лучше использовать немецкое слово Scheinleib[142]) Кая Ликке, те же ресурсы были задействованы еще более устрашающим образом, когда канцлер Кристиана IV граф Кортис Ульфельдт был заочно приговорен Фридрихом III к смертной казни. Брюкнер справедливо назвал это «das nächste Schauspiel gleich perfektionierter Regie».46[143] После отсечения головы и рук тело четвертовали, чтобы показать внутренности животных, которыми было наполнено чучело. Голова и руки оставались прибитыми к стене ратуши в течение шестидесяти пяти последующих лет, прежде чем были уничтожены во время великого пожара в Копенгагене в 1728 году.47

Если бы примеры executio in effigie ограничивались наказанием и казнью трехмерных изображений, то можно было бы доступно объяснить их использование и постоянство через их происхождение от наказания сначала живых тел, а затем и реальных трупов. Таким образом, их замещающая роль, по-видимому, обеспечивает основу для объяснения. Но когнитивные проблемы становятся еще более очевидными благодаря использованию для этой же цели картин, как в случае с pitture infamanti. Может быть, достаточно привести несколько примеров.

В 1673 году французскому генералу (и зятю Гроция) Жану Бартону де Монбасу, в его отсутствие, было предъявлено обвинение в crimen laesae majestatis; и в этом случае использовали картину в натуральную величину, на которой крупными буквами было написано его имя. Едва его успели подвесить, как толпа молодежи набросилась на него с камнями, как будто это была не картина, а тело из плоти и крови – так пишут в хрониках. Не удовлетворившись этим, они голыми руками разорвали картину на части, и каждый унес по кусочку.48 Что это, обычное линчевание или нечто вроде забрасывания снеговика снежками, как это обычно делают мальчишки? Возможно. Но именно такого рода реакциями не следует пренебрегать, принимая во внимание заряженность и силу репрезентации.

Теперь возникает следующий вопрос: в каких терминах можно говорить и оценивать психические процессы, которые происходят, когда люди казнят или атакуют образ врага или негодяя? Здесь следует обратиться к использованию изображений в контексте колдовства и других магических практик. Правда, часто настаивают на разделении этих двух форм, и это справедливо. Юридическая форма официально институционализирована, а магическая, по большому счету, нет. Первая начинается с социально контролируемых манифестаций; вторая либо более своеобразна и индивидуализирована, либо зафиксирована в комплексе более или менее формализованных ритуальных процессов. Но если мыслить в категориях нередкого проявления спонтанных и индивидуализированных форм антипатии к юридическим изображениям, то можно различить, по крайней мере, некоторую аналитическую преемственность от институционализированных форм к личным; от юридически допустимых и даже поощряемых законом к полностью незаконным. В случае с юридическими изображениями мы редко знаем что-либо о предполагаемой эффективности; в случае envoûtement[144] мы знаем. В большинстве случаев признается та или иная конкретная цель. Если бы кто-нибудь спросил тех, кто забрасывает камнями искаженное чучело, используемое в юридических целях, чего они надеются таким образом достичь, они ответили бы путано или сбивчиво; в случае с envoûtement они ответили бы довольно четко.

IV

В Policraticus, большом сборнике о придворной и политической жизни середины XII века Иоанн Солсберийский определил практикующих envoûtement как людей, «которые, чтобы воздействовать на умы и тела других, создают изображения из мягкого материала, такого как воск или глина, тех, кого они хотят погубить (eorum quos pervertere nituntur)».49 Это внятное определение удовлетворило бы каждого, кто практиковал то, что по-английски обычно называется магией изображений. Его можно было бы воспринимать как достаточно четкое изложение цели создания изображения и обращения с ним так, чтобы оно повлияло на человека, которого оно должно представлять. Оно также годится в качестве краткой формулировки сути явлений, которые мы собираемся описать, за исключением одного аспекта. Хотя обычно используется «мягкий материал», бывают случаи, когда используются более твердые вещества; и неясно, подразумевал ли Иоанн Солсберийский в своем определении рисование и изготовление изображений намеченной жертвы из песка – но последние два также должны подпадать под нашу рубрику.

Практика envoûtement уже давно является излюбленной темой этнографов, антропологов, фольклористов и всех тех, кто интересуется магическими явлениями и колдовством. Нетрудно понять, почему. Эта практика существует в западной культуре с древнейших времен и до наших дней, а также в огромном количестве других культур.50 Каждый североамериканский ребенок слышал об этом, будь то из рассказов о ранней Новой