Магический мир. Введение в историю магического мышления - Эрнесто де Мартино Страница 88

в эпоху, когда разница между внешней реальностью и противопоставленным ей духом была либо размыта, либо вовсе не существовала, в эпоху когда само представление о личности, можно сказать, почти отсутствовало; обладая этими представлениями сейчас (и познаниями об их генезисе и критических ограничениях), мы часто глядим на магизм свысока, что совсем неразумно, так как мы не отдаем себе отчет в том, что эти наши обычные представления являются плодом долгого исторического процесса и что магизм был не пассивной глупостью или недоверчивым отрицанием, а началом или прологом того самого процесса формирования и развития этих ценностей. Де Мартино цитирует (Джамбаттиста) Вико, который утверждал, что эта эпоха имела положительный и исторический характер, и что мы сейчас (говорил Вико) можем лишь с трудом «представить» ее, но не «понять»; я думаю, что Де Мартино мог бы привести еще одну подходящую цитату Гегеля[504]; и он следует в этом Вико, не соглашаясь с социологами и психологами, то есть с этнологами наших дней, которые ошибочно считают эту архаичную форму духовности иррациональной, ошибочной или даже намеренно обманчивой. Я не стану здесь описывать книгу Де Мартино, полную информации, острых и основательных доказательств, прозрачную в своем изложении; но я советую ее этнологам не меньше чем историкам в целом, так как им пойдет на пользу критическое расширение понятий «истории» и той «предыстории», что сейчас бездвижно покоится во главе их «универсальных историй». И чтобы дополнить мой совет, отмечу один-единственный пункт, в котором я с ним не согласен, то есть тот[505], в котором утверждается, что спекулятивные категории, на данный момент поддерживающие историческую интерпретацию, связаны с эпохой «полностью объясненного разума» или эпохой цивилизации, то есть «западной цивилизации», но что они не применимы к эпохам примитивным; таким образом, он будто отрицает постоянство категорий, подразумевая их историчность, в то время как является невозможным рассматривать эти категории в историческом контексте, потому что они являются подобием «перводвигателя» Аристотеля. Здесь есть недосмотр или ошибочная подмена «категорий» историческими «фактами», которые сами категории производят, изменяют и развивают; категории дают фактам о себе знать и позволяют эти факты понимать; только благодаря их вечности или постоянству Де Мартино смог пролить свет на исторический факт магизма. Но этот пункт, над которым, как мне кажется, ему нужно заново поразмыслить, не влияет на его историческое объяснение, самодостаточное и совершенное.

Бенедетто Кроче

О магизме как историческом времени

(В «Философия и историография», Бари 1949, сс. 193–208)

В библиографической заметке о ценнейшей книге Эрнесто Де Мартино «Магический мир: введение в историю магического мышления»[506] я выразил свое недоверие к заявлению автора об относительности спекулятивных категорий в основе исторической интерпретации, присущих «западноевропейской цивилизации», которые будто бы неприменимы к «примитивной эре». Потому что, заметил я, таким образом подразумевалось, что эти категории не обладают постоянством, а зависят от исторического контекста. Однако же, невозможно думать или предсказать историю, не прибегая к этому подобию «перводвигателя» Аристотеля, то есть, к категориям; я заметил также, что таким образом категории подменялись историческими фактами, которые эти категории производят, изменяют и развеивают, давая фактам о себе знать и давая этим фактам объяснение, что сам Де Мартино, только благодаря вечности категорий, и именно потому, что мыслит как все мы, смог пролить свет на явление магизма. Я также заметил, что это его убеждение, которое я считал не совсем осмысленным, не повлияло на его самодостаточное и само по себе совершенное историческое объяснение[507].

Но, перечитав книгу Де Мартино, достойную повторного чтения, я заметил, что подобное заключение говорило о моем желании ослабить и смягчить последствия его ошибки, и что его историческое изложение тревожит меня еще больше, чем ранее, не отрицая при этом ценности проведенных им исследований, которые остаются хорошо информированными, острыми и тонкими. Поэтому я возвращаюсь к обсуждению, в свете этого моего нового переживания, чтобы лучшим образом объяснить мои сомнения, которые послужат предупреждением об опасности забыть о значимости философии, точности, которой она требует в идеях, без которой было бы невозможно единение философии с филологией и историческое обобщение.

Недопонимание начинается прямиком с введения, в котором Де Мартино напоминает, что я «всегда советовал открыться новым историческим переживаниям, пробовать снова и снова, и в итоге исправлять и расширять философию духа в свете этих переживаний»[508]. Совет, который я часто даю и повторяю, состоит вовсе не в том, чтобы приобщаться к философии путем просвещения, так как этот «свет» должна дарить сама философия, а в том, чтобы быть чувствительными к «стимулам», прибывающим благодаря постоянному росту и обогащению философских идей, путем разрешения проблем, которые преподносит нам опыт. Я совсем не намеревался заявлять, что категории, наивысшие источники всех понятий, условий и мнений, подвержены историческим мутациям; как я уже сказал, кажется, будто чтобы достичь более существенных и быстрых изменений в явлениях, и обманываясь призраком изменений, автор захотел изменить саму идею изменений, то есть переломить ось, отвечающую за изменение явлений[509].

Нечто подобное пытались воплотить такие остроумные нововведения, предшествующие 1948 г., как «философия практики» или «исторический материализм», которые отрицали авторитет и серьезность познания, только ради попыток изменить мир и произвести революцию революций, большую окончательную революцию, нововведения, которые хоть и родились более полувека назад, снова в моде. Мне сложно сказать, прельстился ли Де Мартино их сокровенной эффективностью, обратившись к материализации, то есть к уничтожению категорий.

Я оставил в стороне несправедливые суждения Де Мартино о положении историографии в Италии, которое ему кажется очень низким, но которое, на самом деле, ничем не уступает другим народам, и во многом, как, например в поэзии, искусствах и в философии, их превосходит; а в области логики и метода итальянская историография обладает некоторыми трудами такой силы, что им не найдется сравнения где бы то ни было, как, например, недавние работы Карло Антони и Манлио Чардо.

Но поговорим о первой главе книги, которая ставит себе целью установить реальность магических сил, которые многие незамедлительно либо с легкостью отрицают. Де Мартино признает с критической осторожностью, что «соответствующая этнологическая документация имеет совершенно случайный, неточный, неполноценный и часто противоречивый характер, без необходимых гарантий, что не позволяет различить между собой, среди массы магических притязаний, иллюзии и галлюцинации, обязанные некоторым трюкам колдунов, от простых совпадений, похожих на чудо, от объяснимых, но мнимых паранормальных явлений, и наконец, от вероятного остатка настоящих паранормальных явлений»[510]. Приведя некоторые примеры, он, таким образом, отчаянно утверждает, что имеющаяся документация не позволяет утвердить реальность магических сил;