Конец истории КПСС - Виталий Юрьевич Сарабеев Страница 5

СССР в 1980-е гг. Впрочем, этот прогноз не принимает в расчет ни реального роста советской экономики, ни жизненного опыта представителей рабочего класса за последние 10 лет. По всей видимости, возобновятся экономические реформы в стиле 1960-х гг., поскольку к середине 1980-х гг. они станут жизненно необходимыми. Собственно, правительство Брежнева уже предприняло первые шаги в этом направлении. Например, постановление 1979 г. позволило многим пенсионерам продолжать работать, сохраняя при этом право на пенсионные выплаты, — эта мера направлена на борьбу с ростом дефицита рабочей силы. Постановление по планированию 1979 г. во многом выглядит как продолжение экономических реформ 1965 г.: в нем много непоследовательностей и внутренних противоречий, которые можно объяснить неспособностью нынешнего руководства провести разумные реформы. Тем не менее оно указывает, в каком направлении, скорее всего, будет двигаться брежневское политическое руководство»[23].

В партийном обществоведении различия между капитализмом и социализмом стали активно затушевываться. Так, помощник М. Горбачева Г. Шахназаров доказывал, что «специфика социального устройства имеет не большее значение, чем та, которая проистекает из различия уровней экономического развития или политических режимов»[24]. Выдвигая лозунг «Больше социализма!», идеологи перестройки, с одной стороны, стремились отделиться от коммунистической перспективы как общества бестоварного. С другой стороны, произошел отказ от представления, что социализм может дальше развиваться только на базе общественной собственности, укрепляя и совершенствуя планирование экономики. Отказ от основного противоречия социализма между «зримыми ростками коммунизма» и «пережитками капитализма» побуждал искать якобы неразрешимые противоречия в самой системе социализма. Отсюда призывы «освободиться от сложившихся представлений о социализме»[25], «уяснить для себя, что, собственно, есть социализм»[26], «вычленить критерии социалистичности»[27].

В итоге в партии возобладали позиции, доказывающие, что настоящий социализм предполагает не одну и даже не две основы. И когда речь заходила о социалистических и несоциалистических формах, на первый план выводилась не борьба их между собой, а единство сторон. Идеологически это должно было оправдать «постепенное воссоздание как всего уничтоженного спектра социальных групп, страт, классов, наций и иных общностей, так и соответствующей им культуры социальных взаимоотношений»[28]. Раз всех — значит и буржуазии. Причем различные интересы всех составляющих общество классов и слоев должны были найти адекватное отражение в политике. Некоторые обществоведы, как, например, О. Шкаратан, пытались даже сформулировать «закон возрастающего разнообразия деятельности людей и социальной структуры общества», согласно которому социальная структура социалистического общества будто «становится более сложной, чем у капиталистического общества»[29].

В годы перестройки произошел отказ от официальной установки, кочевавшей до этого из одного партийного документа в другой, о все возрастающей социальной однородности советского народа. Она не соответствовала реальным масштабам имущественной дифференциации общества.

Эти деформации распределительных отношений накапливались годами и стимулировали (пока в скрытой форме) углубление социального неравенства, одновременно изменяя социально-классовую структуру общества. Скрытые, подспудные процессы возвратного классообразования в теневом (по сути частнокапиталистическом) секторе советской экономики усиливали элементы переходности, давшие начало новому классовому противостоянию в обществе.

При этом общество десятилетиями не имело достоверной информации о масштабах социального расслоения внутри себя, о том, насколько сильны потенциально буржуазные элементы. Такие сведения начали появляться только уже в ходе самой перестройки. Например, советский экономист Римма Зяблюк в работе «Потребительная стоимость в экономическом учении марксизма и перестройка хозяйственного механизма», вышедшей в 1989 г., писала, что «в Латвийской ССР 3 % населения имеют столько же вкладов в сберкассах, сколько остальные 97 %»[30].

В недрах общественной системы шел активный процесс накопления частных капиталов, в полной мере подтверждая тезис о противоборстве внутри системы «зримых ростков» нового и «пережитков капитализма». По оценкам НИЭИ[31], при Госплане СССР оборот теневой экономики в середине 1980-х гг. достиг 60–80 млрд руб.[32], при валовом национальном продукте СССР в 777 млрд руб. на 1985 г.[33] В перестроечной печати приводились различные оценки масштабов теневой экономики: от 5 до 550 млрд руб.[34] По официальным данным, оборот теневых капиталов оценивался в 1989 г. — 68,6 млрд руб., в 1990 г. — 98,8 млрд руб.[35] В программе перехода к рыночной экономике «500 дней» содержалась информация о масштабах, а главное, об источниках теневого накопления капитала. Доходы от теневой экономики по всем источникам, по которым у составителей программы имелись оценки, составили 66–146 млрд руб.[36] По одним данным, в сфере теневого капитала было задействовано 15 млн человек[37], по другим — 30 млн человек[38].

И это можно рассматривать как главный социально-экономический итог политики перестройки. К нему вела уже реализация одного из первых перестроечных законов — закона «О государственном предприятии» 1987 г., реальным результатом которого стало право госпредприятий устанавливать свободные цены на свою продукцию, что вызвало мощный всплеск группового эгоизма. Предприятия, получившие свободу от плановых регуляторов, пошли по пути повышения заработной платы за счет ценового нагнетания прибыли. Следствием этих процессов стал подрыв финансовой системы; рост заработной платы перестал подчиняться государственным планам. Так, в 1990 г. производительность труда упала на 3 % при росте денежных доходов населения на 17 %[39].

Трудовой коллектив предприятия, который, будучи ориентированным на извлечение максимальной прибыли, стремился к снятию нормативного регулирования фонда оплаты труда без соответствия уровню производительности труда, вел себя как групповой капиталист. Впрочем, эти тенденции не были в то время чем-то совершенно новым, а отражали многолетние попытки советского руководства изменить положение и роль трудовых коллективов в структуре общества, во всей системе производственных отношений, несмотря на возможные расхождения с основополагающими постулатами классиков марксизма-ленинизма. «Коммунизм требует и предполагает наибольшую централизацию крупного производства во всей стране <…> Отнять право у всероссийского центра подчинить себе все предприятия данной отрасли во всех концах страны <…> было бы областническим анархо-синдикализмом, а не коммунизмом», — предупреждал В. И. Ленин[40].

Поскольку трудовые коллективы уже реально работали на прибыль, это неизбежно приводило к их экономическому обособлению, превращало их в изолированные единицы, стремящиеся, прежде всего, обеспечить собственную выгоду, зачастую в ущерб единым народнохозяйственным планам. Трудовые коллективы, писал один из авторов радикальной экономической реформы в правительстве Н. И. Рыжкова академик Л. И. Абалкин, «просили предоставить максимум свободы, с тем, чтобы можно было сократить излишнюю численность работников, особенно управленческого персонала, изменить технологию, свободно маневрировать ресурсами, продавать продукцию, произведенную сверх государственных заказов, по свободно складывающимся на рынке ценам»[41], т. е. вели себя по-капиталистически. Уже после распада СССР Л. И. Абалкин был вынужден признать, что «коллектив предприятия в принципе не способен быть выразителем общенародных интересов» в рыночной экономике[42].

В годы перестройки было фактически ликвидировано централизованное планирование и распределение, провозглашалось «равноправие форм собственности», было легализовано предпринимательство. Основными вехами на этом пути стали Закон СССР «Об индивидуальной трудовой деятельности граждан в