Конец истории КПСС - Виталий Юрьевич Сарабеев Страница 4

корпоративного эгоизма в поведении как руководителей отраслей и предприятий, так и рядовых работников[13]. «После косыгинской реформы усилилась тенденция сползания власти сверху вниз по бюрократической иерархии — от Политбюро к отраслевым министерствам. Во многом это было обусловлено наличием узкого коллегиального руководства в Политбюро в связи с обострившейся болезнью Л. И. Брежнева. Брежнев оказался зажат между различными группами влияния, которые оказывали на него сильное политическое давление. В условиях разрастания советской экономики Госплан еще с меньшим успехом, чем раньше, мог контролировать исполнение огромного числа утвержденных плановых показателей… Либерман[14] в одной из своих статей писал: „То, что выгодно обществу в лице государства, должно быть выгодно каждому коллективу предприятия и каждому его члену!“ Это, пожалуй, центральная теоретическая ошибка косыгинской реформы, по которой интересы всего общества и отдельного коллектива отождествлялись. В действительности же групповые интересы коллектива предприятия зачастую противоречили интересам всего народного хозяйства. Классовые интересы рабочего класса не тождественны арифметической сумме индивидуальных интересов отдельных рабочих», — пишет исследователь косыгинской реформы Максим Лебский[15].

Идеи о реанимации, логическом продолжении косыгинской реформы существовали в советском руководстве всю брежневскую эпоху и получили большое влияние в связи кризисными явлениями начала 1980-х гг. Александр Шубин приводит слова Л. И. Брежнева на заседании Политбюро ЦК КПСС в сентябре 1982 г.: «В организации экономики социалистических стран сейчас наблюдаются значительные изменения. Наши союзники стремятся лучше сочетать директивные формы управления хозяйством с использованием экономических рычагов и стимулов, отказываются от чрезмерной централизации руководства.

Результаты усилий, предпринимаемых братскими странами, на практике еще не полностью выявились, и многое, вероятно, не подойдет. Но ко всему полезному мы должны присмотреться. Говорю об этом потому, что мы сами занимаемся совершенствованием управления экономикой.

<…>

Хозяйство у нас гигантское. Взять любое министерство — это почти целая империя. Управленческий аппарат разросся. А вот просчетов и разного рода неувязок чересчур много. Регламентировать все и вся из Центра становится все труднее и труднее.

<…>

Полагаю, что мы должны еще и еще раз основательно подумать, как поднять инициативу и хозяйственную предприимчивость трудовых коллективов. Вряд ли этого можно достигнуть без наделения предприятий и объединений большей самостоятельностью, большими правами. Если у предприятий будет больше прав в технико-экономической и коммерческой областях, то соответственно на них ляжет и большая ответственность. Стоит подумать и о повышении роли республик, краев и областей в народнохозяйственном планировании, в решении крупных региональных проблем»[16].

Подобные же планы реформ существовали и начали осуществляться при генеральных секретарях Андропове и Черненко[17]. В частности, основой для расширения рыночных отношений в СССР стал принятый в 1983 г. при Андропове закон «О трудовых коллективах». Эксперименты, начатые в его рамках, имели ограниченный характер, но явно намечали будущую политику перестройки: «Для реализации данного закона в начале 1984 г. для 1850 предприятий на Украине, в Белоруссии и Литве ввели ограниченный хозрасчет. Администрации этих предприятий разрешили брать заказы на основе договоров с другими заводами и потребителями»[18].

Новый молодой глава партии Горбачев первоначально был лишь более решительным продолжателем старого курса. Можно согласиться с утверждением Максима Лебского, что «перестройка Горбачева основывалась на фундаменте, который был создан в 1983–1984 гг. Закон о государственном предприятии 1987 г. в свою очередь был логическим развитием реформы 1965 г. Недаром сам Горбачев говорил о том, что он многое взял из косыгинской реформы»[19].

Невозможно отрицать, что СССР того времени требовались серьезные перемены для спасения социалистического строя, стоявшего на грани краха (что, впрочем, мало кто осознавал). Но они должны были иметь совершенно обратный характер, нежели рыночные реформы предперестроечного и перестроечного руководства. Необходима была интеграция социалистического лагеря на базе плановой экономики, конкретные разработки вопросов перехода от социализма к коммунизму, свобода мнений в партии рамках марксизма, борьба с теневой экономикой и вообще буржуазной идеологией. Но осуществлять такую коммунистическую перестройку было некому — слишком сильно было почти всеобщее убеждение, особенно руководителей КПСС, в незыблемости социализма, в том, что угрозы стране не существует, а рыночные механизмы должны существовать и даже расширяться по необходимости. У СССР и КПСС было два пути из кризиса — либо к коммунистическим изменениям, либо к реставрации капиталистического строя. Именно последняя перспектива и осуществилась под названием «перестройка».

В таком плачевном состоянии КПСС подошла к 1985 г. — нараставшие проблемы при непонимании их масштаба руководством и рост идейного влияния в партии и обществе буржуазных концепций на фоне дискредитации официального марксизма, не дававшего ответы на больные вопросы.

«Ныне, когда понятие „капиталистическое окружение“ сдано в исторический архив, когда мировая социалистическая система оказывает все большее воздействие на ход международных событий, когда трудом советских людей создана мощная экономика и несокрушимая оборона, у нас есть все основания считать победу социализма в СССР окончательной… Даже враги социализма вынуждены признать, что как с точки зрения внутренних условий, так и с точки зрения международных позиций Советского государства социалистический строй в нашей стране незыблем» — подобными формулами советская наука ограничивала любое обсуждение вопроса о социализме в СССР и грозящих ему проблемах[20].

В реальности кризис становился все более очевидным, и никаких иных способов преодоления кризисных явлений, кроме уступок рынку, примирения с капитализмом верхушка во главе с М. С. Горбачевым не видела.

В новой редакции Программы партии, утвержденной на XXVII съезде КПСС в 1986 г., было записано: социализм как «действительное движение общества к коммунизму» предполагает «все более полное раскрытие и использование его возможностей и преимуществ, укрепление присущих ему общекоммунистических начал»[21].

Однако такие подходы не отражали истинный замысел инициаторов перестройки. Дело в том, что содержанием начатых новым партийно-государственным руководством во главе с М. С. Горбачевым экономических преобразований стали как раз всемерное поощрение товарного производства, выведение предприятий на рынок, латентная приватизация государственной собственности, фактическая легализация частного предпринимательства. Поэтому идея «родимых пятен» не была полностью отброшена. Просто они были названы «фундаментальными», «неустранимыми», сугубо «техническими» и «управленческими», как, например, рыночный механизм. А потому доказывалось, что социализм должен перенять их от капитализма[22].

Как мы уже указывали выше, это было по-своему логичным продолжением прежней деградации политики КПСС. Вопреки мнению о внезапности горбачевских преобразований для всего мира, подобное предсказывалось наблюдателями. Например, социолог-диссидент Виктор Заславский, эмигрировавший из СССР в 1975 г., писал еще в конце 1970-х гг.: «В ближайшие годы нынешнее равновесие между недовольством рабочих и их поддержкой режима может быть серьезно поколеблено. К 1980-м гг. ежегодный прирост рабочего населения еще больше сократится по причине снижения рождаемости. В связи с этим советские экономисты предсказывают серьезный дефицит кадров. На основании этих фактов ЦРУ предсказывает резкое падение производства в