1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт Страница 27

итоги своей работы в 1838 году, с удовлетворением отмечала, что на ее страницах описаны все города губернии. Один из ее читателей в 1850‑м подтвердил, что газета «с постоянным радушием 13‑й год рассказывает нам про каждый уезд – все, что только есть любопытного и занимательного из былого, сущего и сбывающегося». То есть губерния стала знакома ее жителям как никогда.

Даже десятки лет спустя, оглядываясь назад с критическим настроем, люди часто видели положительную тенденцию. О тамбовской газете писали: вообще «все прошлое, пережитое населением нашего края в эти 50 лет [1838–1888], в большей или меньшей степени занесено на страницы нашего печатного органа». Отмечая, что в газете временами публиковались «примечательные статьи» о местных оборотах и пословицах, другой автор добавлял, что желание исследовать собственную жизнь и прошлое с такими любовью и уважением «ясно говорит в пользу той мысли, что потребность к самосознанию и прямому взгляду на жизнь день ото дня становится всюду чувствительнее». В 1899 году хроникер могилевской газеты отмечал, что за 60 лет она сослужила «делу изучения могилевской губернии добрую службу, и лица, интересующиеся судьбами губернии, с признательностью оценят труды редакторов „Ведомостей“». Одно уже собрание статей из пензенской газеты, писал его составитель, «представляет в некотором отношении весьма интересную Пензенскую летопись». И если статьи о местной жизни не особенно интересны, тем не менее они представляют собой

единственный, можно сказать, надежный источник, откуда можно было бы получать материалы для родиноведения, которое, мы убеждены, не в далеком будущем займет принадлежащее ему место в обучении юношеств.

В отдельных случаях это растущее «самосознание» находило выражение не только в любви к родной губернии, но и в заявлениях о ценности провинциальной жизни в целом. Специалист по истории русской литературы XIX века Энн Лаунсбери показала, что в 1830‑х русские прозаики изображали провинцию невыносимо скучной, неизменно отсталой и застойной, однообразной, безнадежно подражающей высокой (европейской) культуре – короче говоря, пустым и бессмысленным пространством. Газеты помогли провинциалам опровергнуть такое мнение. В 1862 году редактор воронежской газеты объявил, что некогда на провинцию, «глушь», места вроде Саратова и Воронежа смотрели с презрением, удивляясь, как там можно жить, не умирая от скуки. Однако, утверждал он, этот взгляд коренным образом изменился – и появилась возможность «сознательной жизни»:

С недавнего времени, когда мы посерьезнее взглянули на самих себя, когда поняли всю пошлость бального воззрения на жизнь, когда увидели необходимость взяться за свое дело, – провинция вдруг выросла перед нашими глазами; мы начали понимать, что наша дорогая Русь не заперлась в стенах Москвы и Петербурга, а привольно и широко раскинулась по этим глухим Саратовым и Воронежам и по десяткам тысяч незнакомых географий, сел и деревень.

Следовательно, Россию можно найти в провинции – разнообразной и многогранной, но при этом объединенной тем, что это не Москва и не Петербург. Желание «посерьезнее взглянуть на самих себя» – это и есть результат деятельности газет.

Газеты стали ответом на призыв «взяться за свое дело». Стремление развивать активность – и находить достаточно материала для колонок – подвигало редакторов обращаться к самим читателям. Объявляя об открытии газеты в Тверской губернии в 1839 году, редакторы обещали выпускать «всё то, что каждое частное лицо по своим ли надобностям или для общей пользы сделать известным пожелает». Их вологодские коллеги призывали «каждого члена всех сословий содействовать нам в трудах наших», присылая статьи на «уместные» темы. Во владимирской газете тоже просили

любителей древности сообщать ей свои местные розыскания как сокровища принадлежащие неотъемлемо не частному лицу, но Истории Любезного Отечества нашего.

Газета искала достойных помощников,

потому что на этом учреждении основывается надежда жить всем и каждому общим сочувствием, в котором до сих пор недостаток ощутительно был заметен и которого требует настоящая наша образованность.

Саратовский редактор опубликовал похожий призыв, отмечая, что статьи примут «с благодарностью без всякой за напечатание оных платы». Через несколько лет, в 1847‑м, воронежский редактор взывал к общественности – «не разбирая звания и сословия» – присылать материалы (рукописи, монеты, изустные предания, сказки, песни и так далее) – вообще все, что имеет какое бы то ни было отношение «к древнему быту Воронежской губернии». Пусть не всегда такие призывы находили воодушевленный отклик, газеты тем не менее дарили возможность мобилизовать провинциальных жителей ради местной грамотности и коллективного просвещения.

Все это, следовательно, указывает на главный вклад газет: они развивали на местном уровне провинциальную идентичность и гражданское общество. Естественно, и то и другое родилось не сразу, да и способствовали этому не только газеты. Сыграли критическую роль статистические комитеты, губернские библиотеки, краеведческие музеи и прочие подобные институты. Но трудно представить, чтобы провинциальное сознание доросло до уровня, до которого оно доросло, без газет. Профессор истории Колумбийского университета Кэтрин Евтухова отмечала, что газеты «стали отправной точной для независимого провинциального культурного сознания». Развивая эту мысль, Сьюзан Смит-Питер, специализирующаяся на истории региональной России, говорит, что в 1830‑х слово «губерния» превратилось из «в первую очередь архаичного административного термина» в «выражение идентичности», основанного на новых институтах – в том числе газетах, – которые правительство создавало для информирования центра о местных ресурсах. Таким образом, задача экономического развития и управленческой эффективности имела побочный эффект – преданность губернии. Тогда такого термина еще не существовало, но этот процесс сыграл главную роль в появлении краеведения – русской формы региональных исследований, ныне находящей выражение в библиотеках, музеях и местном менталитете.

У зарождавшегося гражданского общества подразумевалось не четкое различение государства и общества (что часто имеется в виду в наше время), но, скорее, их сотрудничество или как минимум сосуществование. Как утверждает С. Смит-Питер, само государство и привело к появлению гражданского общества. Вдохновляясь мыслью Адама Смита (см. главу 9), оно призывало людей делиться местными познаниями в надежде, что это стимулирует экономический рост. Сыграли важную роль и просвещенные губернские чиновники. Впервые обрели голос и аудиторию незнатные люди, а исследование края «стало ключевым способом мобилизовать членов общества к общественным действиям и формулированию провинциальной идентичности». Отчасти процесс повлек за собой консолидацию самоосознающей провинциальной интеллигенции – опять же в основном незнатного происхождения, – чьи цели и интересы отличались от целей и интересов столичной интеллигенции. Губернские ведомости и отображали это новое гражданское общество и интеллигенцию в провинциях, и помогали их создавать.

Все это проложило путь для идеологии реформ 1850–1860‑х, которые привели к децентрализации и появлению самоуправления. Собственно, в то время вопрос отношений регионов с центром встал во главу угла. Одни говорили, что лишь государство может вершить судьбу современной нации, а другие видели в этом бюрократию, то есть зло, от которого можно избавиться, лишь передав административные функции избранным представителям на местах. Критическим пунктом этих дебатов стала та степень, до которой децентрализацию допускало само прошлое России – то есть что именно представляют собой губернии и их институты: автономные общественные силы или порождение центрального правительства. Результат дебатов – поиск провинциального прошлого, та тенденция, которая затем много лет преобладала в отношении к истории нации. В свое время в ходе этих обсуждений наблюдалось заигрывание с федерализмом, они послужили важной причиной создания органов местного самоуправления под названием «земства», просуществовавших в российской истории (и литературе) до 1917 года.

Наконец, можно утверждать, что газеты отражали и воплощали собой рождение русской нации внутри империи. Мы уже видели, что важным вопросом как для монархии, так и для многих русских интеллигентов была народность – а газеты наполнили эту идею содержанием. В то же время, как утверждает историк Леонид Горизонтов, другим приоритетом русской общественности стал поиск «внутренней России» – мест и пространств, воплощающих собой основу страны. Современники называли их по-разному, но