Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья Страница 24

она признавалась в своих злодеяниях. Тогда в нее вонзали кол, а ведьминской кровью омывали лицо пострадавшего. После такого он, кстати, скоро шел на поправку (вспомните, как в Медведже рассказывали, будто Стана и Арнольд Паоле натирались кровью вампира). Ритуал кровавого жертвоприношения для исцеления больных также встречался и в соседней Мегрелии, или – иначе – Мингрелии35. Другими словами, в каждой подобной истории, какой бы оригинальной она ни была, речь идет об особого рода персонажах – будь они мертвые или живые, – которые, однако же, способны вернуться с того света, чтобы поедать плоть людей, пить их кровь и лишать их жизни. Что ж, образ вампира, сосущего кровь, в некотором роде составлен.

Гурманы – ценители росы и молока

И все же во многих культурах вампир действительно любил промочить горло. Уточним только одну деталь. Как бы смешно это ни показалось тем, кто уже воспринял образ, созданный Брэмом Стокером, первые упыри – или кем бы они ни были – утоляли жажду скорее молоком, чем кровью. Во всяком случае, именно к такому выводу приходит Лукаш Козак в своей недавней работе о польских вампирах36.

Вампироиды нападали также и на животных37. Это обстоятельство практически не освещалось в городских хрониках, однако же в деревенском обществе, где большое внимание уделялось «экономии телесных жидкостей» (по выражению Линдал Ропер) и где количество молока считалось показателем достатка и благосостояния семьи, крестьяне иногда замечали, что скот как бы «высыхал», терял силу. Это, без сомнений, казалось высшей степенью несчастья38.

И если что-то подобное случалось, то в деревне начинались поиски виноватого, все подозревали друг друга, и доходило даже до того, что человека могли обвинить в колдовстве только потому, что тот «получил много масла от одной коровы»39. В таком контексте вампир становился скорее мрачным воплощением голода, чем смерти40.

Грубо говоря, то самое значение «пожирания», «заглатывания», что содержится в прототюркском корне, также семантически охватывает и «опустошение», на которое жаловались жертвы вампиров. Вполне можно предположить, что изначально упырь был своего рода «обыром»*, но впоследствии решил сосредоточиться на посмертных кражах. Это предположение звучит весьма интригующе. И исследователи все больше и больше смотрят в его сторону. Тем не менее, поскольку ранних письменных источников для прояснения вопроса не хватает, можно пройти этот путь и в обратном направлении: нельзя исключать, что именно черкесская ведьма (или один из ее предков) получила свое имя от русского упыря. Родство, однако, налицо41.

И что же в итоге получается? А то, что красный может быть оттенком белого. Молоко и кровь, в конце концов, практически в каждой культуре – символически взаимосвязанные жидкости42. Выходит, хоть и частично, но мы можем пересмотреть рацион вампира – по крайней мере, в период его зачатия и созревания в утробе человеческого воображения. При условии, конечно, что мы не будем приписывать нашему условному упырю точность в различении одного и другого. Ведь, по сути, и кровь, и молоко являют собой воплощения того, что в латинском Средневековье врачи называли «радикальной влагой»43. Уточним, что так они именовали телесную жидкость, которая постепенно испаряется из человека к концу жизни, – эти идеи мы встречаем уже и у греков, для которых мертвецы были «сухими» par excellence44. Потому-то они всегда испытывали жажду. Жажду жизни45.

Если взглянуть чуть глубже, то мы поймем, что это та самая жажда, которой, по поздним католическим представлениям, должны были томиться души в чистилище. Пересохшими губами они молили о воде. То есть о молитве. Она бы могла облегчить их страдания за бесчестье прежней жизни. Молитва и… молоко. В XVI веке, когда искусство больше вдохновлялось мистическими или просто сновидческими образами, нежели богословием, Микеле Греко да Валона (Гульонези) создал удивительное полотно, на котором изобразил Мадонну, Младенца, святого Себастьяна и святого Рокко. Молоко, которым Дева Мария кормила Младенца, брызжет на всех – и на зрителей, и в уста святых. Молоко и кровь как символы жизни. Может, поэтому повзрослевший Иисус повелел мертвым раз и навсегда сделаться обескровленными, проще говоря, сухими46.

Иные вампиры промышляли и жировым запасом людей – еще в те времена, когда уменьшение объемов в области живота и бедер считалось чем-то вроде сглаза. Во всяком случае, предвестником беды47. Однако же это был не просто вопрос изъятия жира или крови в ущерб человеку48. Или даже животному. Важным в нашем случае было представление людей о своеобразном вселенском «соке жизни». В том «соке» будто бы содержалась душа мира, оживляющая природу, дарующая силы и плодородие. Эта магическая жидкость и представляла главный интерес для вампиров. Вспомним уже встречавшихся нам стригоев, обитавших в Карпатах49. По данным, собранным фольклористами начиная с середины XIX века, карпатские возвращенцы похищали у людей, животных и даже у земли mană – жизненную энергию, силу, мощь50. Однако здесь стоит отметить, что происхождение этого слова приводит нас к древнееврейской лексеме «манна» (man hu? – «что это»?*). В Библии «манной» называют пищу (хлеб), которым Бог кормил Моисея и его соплеменников во время их скитаний после исхода из Египта. Хлеб, падавший с неба. А ведь именно небо, в представлениях тех же жителей Карпат, – источник заветной mană. Ее и воровали стригои51. Тайком они приходили на чужие поля, ложились навзничь и перекатывались взад-вперед – чтобы впитать mană в виде росы. А промокнув насквозь, приносили ее на свою землю52. Бывало и так, что в определенные дни недели они расстилали скатерть или покрывало, чтобы собрать медвяную росу с неба, подобно тому как во многих других европейских странах чудодейственную росу собирали в волшебную ночь святого Иоанна Крестителя*, 53.

В Трансильвании эти капли, попавшие на ткань, считались самой настоящей жизненной силой, украденной у людей, животных или – как уже упоминалось – у земли. В прошлом люди верили, что манна также магическим образом сохраняет молодость. Но одновременно они и боялись этого неземного эликсира54.

Однако стригои – а их в большинстве случаев представляли в виде обнаженных женщин (как, впрочем, и положено истинным ведьмам) – знали, где найти вожделенный эликсир и что с ним делать: они осторожно собирали искомые капли с листьев, пили их, натирали ими тело, а также орошали ими свои поля, чтобы те приносили больше и больше урожая55. И чем плодороднее становились их земли, тем меньше урожая собирали крестьяне. Деревенские дети худели на глазах. Взрослые чахли. У кормящих женщин пропадало молоко. Пропадало оно и у коров, которых осаждали стригои, пуская в ход сотни проклятых уловок, чтобы украсть эту бесценную белую жидкость56.

Леденящее прикосновение мертвеца

Итак, выходит, не только кровь интересовала нечистую силу. И уж тем более не обязательно из непосредственного источника. Однако немецкоязычные чиновники (и не только они) нагружали образ незримого ночного возвращенца излишней эмоциональностью и желанием физического контакта. Западные представители власти, а также и журналисты не хотели мириться с неопределенностью свидетельских показаний и по-своему называли те или иные явления, адаптируя их под доступные понятия и представления. Можно сказать, то был почти картезианский взгляд на отношения агрессора и жертвы. И его следует воспринимать как новую историю от лица нового рассказчика.

Показательным примером таких пересказов являются два письма француза Пьера де Нуайе (Pierre Des Noyers), ученого секретаря польской королевы. В записи, датируемой 1659 годом, среди прочего, насколько нам известно, первый раз в западном тексте встречается слово upir. Это письмо долгое время хранилось