По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер Страница 2

легко угадывается по литере «И» на номерном знаке («исторический автомобиль»). Это отнюдь не единственный случай, когда немецкое налоговое законодательство предоставляет льготы вещам, если дело доходит до их способности (или счастья) выдержать испытание временем. Мужчина едет навстречу дню, и хотя он и распланировал его заранее, взвесив все резоны, он мало что знает о нем (в точности). Отъезжая, он машет рукой беременной женщине, которая с разных сторон обдумывает совершенно другие сценарии грядущих, более-менее близких непредсказуемых событий. A day in the life2.

Едва я сделал шаг за дверь, как за считаные мгновения времена затеяли чехарду. Странно было бы спрашивать, сколько прошлого, настоящего или будущего вмещают эти вещи, люди, ситуации. Разве все, с чем сталкивается человек за порогом собственного дома или в любом другом месте, не сопричастно всем временны́м формам? Чтобы мы могли воспринять все это, оно должно существовать здесь и сейчас; оно должно обладать прошлым, в котором возникло; и если сию минуту не грянет катастрофа, ему, пожалуй, будет даровано более или менее прочное будущее. Что тут особенного? Раз уж мы временные и овремененные [verzeitlichte] существа, в нашем постоянном контакте с прошлым, настоящим и будущим нет ничего необычного. Да и, строго говоря, прошлое, настоящее и будущее суть всего лишь три из множества возможных форм, с которыми мы имеем дело. Не стоит забывать также и о безвременье, времяпрепровождении, моменте, вечности, скачке во времени, часовой бомбе, бессмысленной трате времени, мертвом сезоне, потере времени, несвоевременности, фиксированном рабочем времени, долгосрочном воздействии, разнице во времени, интервальной киносъемке, свободном времени или конце времен – список явно можно продолжить.

Действительно, такое мгновенное сопряжение нескольких времен вполне обычно. Именно поэтому возникает вопрос, почему оно играет настолько незначительную роль в наших размышлениях о времени и его описаниях. Как только темпоральное транспонируется в определенные обобщения, наши описания времени оказываются на удивление бедными. И тогда изобилие времен довольно быстро сводится к ровному лучу, на котором можно все аккуратно расположить. Хотя завихрения времен за нашим порогом легко выстраиваются в хронологический ряд и мы можем точно определить их дату и час, что это дает? Всякое настоящее имеет свойство не совпадать с собой во времени, потому что в нем всегда уже свершается так много других времен. В одно и то же мгновение иные мечтают о будущем в еще не построенном доме или воображают, какой будет жизнь после их смерти, другие же тоскуют по 1950‑м или мечтают о вечном отпуске под пальмами. И хотя все они при этом одновременно здесь – сейчас ли все они?

Собирательное единичное

Независимо от того, смотрите ли вы в окно, выходите за порог или регулярно следите за новостями о местных и мировых событиях, невольно напрашивается вопрос о том, как из множества этих пестрых разрозненных времен и историй формируется большая История. Безусловно ли все взаимосвязано? Или лишь благодаря тем, кто наблюдает за происходящим? Это напоминает ребенка, который тоже отправляется на улицу, но – будучи заранее предупрежден взрослыми, что нужно следить за уличным движением. Едва выйдя из дому, он видит улицы, вывески, велосипеды, легковые и грузовые автомобили, зебру пешеходного перехода, светофор – но где же, собственно, уличное движение?

В западной культуре принято говорить об «истории» как о так называемом собирательном единичном [Kollektivsingular]. Мы понимаем «историю» как самодостаточный и целостный, единый процесс. В нем не только, как в большом целом, объединяются и оказываются снятыми (отсюда и «собирательное единичное») все единичные истории, но при таком понимании соединены также субъект и объект: это История как таковая, и не что иное3.

Однако мы не так давно заговорили об «истории как таковой». Даже если такие рассуждения и связанное с ними мышление кажутся нам само собой разумеющимися, это все же не так. Заставляет задуматься уже сам факт, что идея «истории» сама имеет историю. Ведь как может служить общей рамкой всего происходящего и всех перемен то, что существует не более трех веков? Как может служить в качестве все объясняющей целостности то, что, насколько нам известно, впервые зафиксировано как слово и понятие во Франции конца XVII века4, а затем в течение XVIII века проникло в европейские интеллектуальные дебаты, прежде чем стало всеобщим достоянием в XIX столетии?5 Быть может, самое время избавиться от этой идеи в XXI веке.

Но если не вызывает особого беспокойства историчность «истории», то, по крайней мере, должно заставить задуматься следующее противоречие: пусть идея «истории» и провозглашает изменчивость всего и вся, она все-таки допускает одно явное исключение, а именно для самой идеи единой великой Истории. Последняя не должна быть подвержена исторической изменчивости6. Благодаря этому запрету она в состоянии взять на себя задачу, которая ей, в сущности, и отведена, – занять место всемогущего божества. По мере того как вера в фигуру Бога Отца, промыслителя судеб мира, постепенно ослабевала, европейские интеллектуалы смастерили эрзац божества по имени «История»7. Отныне и впредь, стремясь понять, почему все устроено так, а не иначе, взор обращали не вверх, а назад8. Как заметил историк Иоганн Густав Дройзен, над историями есть «История»9.

И мы снова возвращаемся к ребенку на улице, который никак не может обнаружить уличного движения. Конечно, со временем, набравшись опыта, он поймет, что вещи взаимосвязаны, – или, точнее, что друг с другом связываются именно те вещи, которые обозначаются понятием «уличное движение». Возможно, это «уличное движение» так же трудно распознать, как «государство», «общество», «экономику» – или «историю». Но что-то тут точно есть. Вопрос только в том, как мы хотим назвать и описать это что-то, какие функции и обязанности хотим за ним закрепить и какой вес мы ему придаем. В начале XXI века нетрудно заметить, что с общим феноменом под названием «уличное движение» уже не все в порядке. И с собирательным единичным истории, похоже, дела обстоят не лучше.

Неопределенность

Вопреки первому впечатлению, такие кажущиеся беспочвенными соображения – вовсе не сугубо академическое дело. Хотя сам вопрос о том, насколько верны рассуждения о собирательном единичном истории, откровенно отдает научным снобизмом, он все же вводит нас в поле всеобщих вопросов и ведущихся по всему миру в начале XXI века дискуссий. Эти дискуссии вращаются – с почти непозволительной понятийной размытостью – вокруг ощущения всеобщей неопределенности. Что действительно смущает в этой неопределенности, так это то, что трудно сказать, по какому, собственно, поводу мы встревожены. Она либо дает о себе знать неясным, неосязаемым, скорее ощутимым, нежели имеющим конкретное имя фоновым шумом, который зачастую появляется в паре с громким словом «кризис», либо конкретизируется в длинном списке феноменов, неизменно создающем впечатление своей заведомой неполноты: изменение климата, миграция, фейк-ньюс, финансовый кризис, пандемия, сомнение в западных ценностях, постправда, антропоцен, старые и новые мировые державы, упадок демократии, скепсис в отношении научных знаний, власть интернет-корпораций…

В начале XXI века по меньшей мере привилегированная часть человечества (которая, к слову, позволяет мне писать этот текст) живет, пожалуй, в самом безопасном и процветающем мире, который когда-либо знала история. И все же (или как раз поэтому) именно этот мир полон смятения. Привилегированная часть человечества, кажется, существует в разрыве между достигнутым совершенством и концом света: с одной стороны, имея безусловный базовый доход и избавившись от тягот жизни с помощью вездесущих высоких технологий, с другой – ожидая приближающейся гибели этого мира. It’s the end of the