Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг Страница 112

их магической силы, действуя в рамках приемлемых представлений о рациональности и применив магические же средства или, если они не срабатывали либо демоны оказывались слишком сильны – разбив статую. Таков контекст нашей новеллы, и таков контекст специфического типа рационализации – и снова мы сталкиваемся с чем-то весьма наглядным и полезным для целей нашего исследования.

Проблема заключалась в муже: он вел распутную жизнь. Однако при помощи колдуна его удалось обуздать. К несчастью, после этого женщина начала страдать от кошмаров. В одном из снов ее преследовали эфиопы и огромные черные псы; в других ей казалось, будто она стоит на Ипподроме и обнимает статуи, «подстегиваемая, – сообщает нам хронист, – нечистым желанием совокупиться с ними». Позвали святого мужа, и ему удалось изгнать бесов из головы женщины, предварительно изгнав их из статуи. Когда Манго пересказывает эту историю в своем блистательном очерке об отношении византийцев к античным статуям, он совершенно справедливо отмечает: «неудивительно, что нагие статуи на Ипподроме считались населенными бесами блуда»18.

То обстоятельство, что в житии речь идет о сновидении, не мешает видеть в этом эпизоде историческое свидетельство. Так как сны бессознательны, она очень наглядно демонстрирует слияние образа и прототипа. И как бы ни была распространена – можно сказать, «нормальна», – привычка приписывать воздействие статуй и картин демоническим или магическим силам, мы все-таки имеем здесь дело с одним из вариантов рационализации19. В самом деле, сказанное относится не только к Византии, но также к Греции и Риму – и прежде всего к периоду IV–VI вв., когда неоплатонические теории соединились с мистериальными действами, и когда в обиход вошло (и стало регулярно повторяться) утверждение, что «причина», по которой изображение обретало жизнь, заключалась в том, что оно было населено демонами. Однако сейчас мы тоже, как и тогда, склонны к рационализации, особенно в этой обширной области. У этого процесса два аспекта: во-первых, изображение, которое оживает или кажется живым; во-вторых, отрицание или обезвреживание реакции, которая в той или иной степени сексуализирована. Основания для рационализации оказываются, таким образом, недалеки от того, чего искусствоведы привычно, закономерно и осознанно не могут признать относительно искусства.

Бывают случаи, когда сексуальный контакт осуществляется непосредственно, как в истории с юношей из Книда. Эта история повторяется у Лукиана, в Греческой антологии и ряде других источников20. Ее можно сравнить с таковыми же у комедиографа Алексида, а после него – у Филемона, которые описывают, как юноша (на сей раз с Самоса) влюбляется в статую женщины и уединяется с ней21; или с анекдотом у Элиана о юноше, воспылавшем страстью к статуе из Пританея – не Венеры или Эрота, а Фортуны. Он обнимал и целовал ее, хотел купить, но городские власти отказали, так что ему пришлось ограничиться тем, что он украсил ее лентами и гирляндами22. И снова ошибкой было бы отбрасывать эти истории как простые клише. Хотя и кажется, что их повторяемость снижает возможность их исторической достоверности, на самом деле именно эта повторяемость скорее подчеркивает, чем ослабляет, когнитивное отношение между образом и зрителем.

Затем, есть случаи, когда сексуальное взаимодействие происходит в виде́нии или во сне. Перечень таковых можно начать с приключений женщины со статуями на Ипподроме и закончить более поздними средневековыми сюжетами, когда, например, св. Бернард укрепляется в вере, созерцая в виде́нии течение молока из сосцов Богоматери, и когда плотские искушения монахов или монахинь побеждаются их полными чувственности видениями о том, как они физически обнимают Христа или его статуи. В этом месте может быть небесполезно привести краткое изложение истории о послушнике, исцелившемся от раковой опухоли после того, как ему явилась Богоматерь в образе, во всем подобном тому, перед которым он молился в своей келье. Она сжалилась над ним, представ перед ним «более белой и цветущей, чем боярышник (…) или майская роза» (plus blanche et plus fleurie que la fleur de l'aube espine… et la rosée de may), приблизилась к нему, отерла его язвы платом белее снега, и тотчас же (как мы уже видели) «протянула от благоуханного лона сладостный сосец свой и вложила его ему в уста, а затем млеком из него оросила все его язвы» (elle tira hors de son savoureux sain sa douce mamelle, et luy bouta dens la bouche, et puis en arousa toutes ses playes)23.

Разумеется, подобного рода язык сам может провоцировать возбуждение, и кому-то захочется отнести этот сюжет к числу историй такого рода, которые мы встречаем во Франции эпохи Франциска I; однако он все же дает нам наглядное представление о психопатологических мотивах, которые, возможно, объясняют потребность так наделять жизнью изображение, чтобы сделать его особенно сексуально привлекательным24. Мы можем вообразить, что мы мудрее и что видим мотивацию насквозь, прозреваем подлинный смысл истории – точно так же, как мы можем настаивать на значимости психологического контекста случая на Ипподроме (женщине снились сны, потому что она ревновала мужа из-за его распутного поведения, а также из-за потребности в сублимации и т. д.), а равно и истории со св. Бернардом (отрицание сексуальности посредством перекодирования ее как обращения, необходимо предполагающего целомудрие и т. д.), и историй о страждущих монахах и монахинях (сексуальные отношения с Христом замещают потребность в сексе с кем-нибудь от мира сего и т. д.). Однако, хотя может быть небесполезно иногда вспоминать о формах и разновидностях рационализации, ни одно из этих «объяснений» здесь не нужно. Проблема с этим припоминанием заключается в том, что быть мудрее (например, определять тип рационализации) – значит, совершать насилие над исторической целостностью описываемых действий и событий – каким бы естественным для любого акта исторического исследования ни было подобное насилие. Так или иначе, значимость всех подобных повествований можно объяснить проще, и (как я думаю) она окажется гораздо большей, чем предполагают все вышеприведенные объяснения.

III

Оставим в покое рационализацию и будем рассматривать наши казусы так, как они перед нами являются. Образ кажется живым или просто оживает; из этого рождаются более или менее явные сексуальные отношения. Или же – и снова со всеми необходимыми оговорками – образ порождает более или менее сексуально окрашенные эмоции; в этом случае образ может восприниматься лишь как живой. Как только мы прибегаем к рационализации, мы оказываемся на границах искусства, а значит, предпочитаем признавать другие роды реакции, желательно не основанные на чем-то слишком живом или в лучшем случае основанные на метафорах живости. Портрет «кажется» говорящим, глаза «будто бы» следят за перемещениями человека по комнате. Он ведет себя «так, как если бы»