Долгая дорога к тебе - Татьяна Рябинина Страница 8

долго, нудно и монотонно, ввинчивая каждое слово в мозг, как шуруп. Про подростковую безответственность и родительскую ответственность, про то, как все начинается с утащенного ради прохода в ночной клуб паспорта, а заканчивается тюремным сроком и сломанной жизнью. И ведь все правильно же говорил, но так, что хотелось завизжать и заткнуть уши. Однако приходилось слушать и согласно кивать.

— По большому счету, и вашу дочь, и Мартьянову я должен оставить здесь. Использование чужих документов — это уголовная статья. Решение по возбуждению уголовного дела принимает следователь или дознаватель.

Сердце забухало где-то в горле, пальцы онемели.

— Пожалуйста… — Язык шевелился во рту с трудом, огромный и шершавый.

Дежурный резким жестом остановил меня.

— По-хорошему, так и надо было бы сделать. Но это будет уже не простое административное задержание для установления личности или за нарушение комендантского часа. Даже если дело не заведут, все равно это постановка на учет в инспекцию по делам несовершеннолетних, информация в школу, в социальную службу. Думаю, вы понимаете, во что это может вылиться. Поэтому… — Он сделал паузу и посмотрел на меня в упор. — Поэтому на первый раз ограничимся штрафом за нарушение комендантского часа.

Я с шумом выдохнула и с трудом вдохнула снова, глядя на мелко дрожащие пальцы.

— Так, вот здесь и здесь подпишите. — Дежурный положил передо мной два листа. — Это ваш экземпляр протокола. Это квитанция на уплату штрафа. И учтите, привод зафиксирован в базе. Попадется снова — постановка на учет обеспечена. Плюс особое внимание социальных служб. Подождите, еще вещи.

Он отдал мне Данькину поясную сумочку, телефон и шнурки, после чего буркнул в ответ на мое «до свидания»:

— Скажите, чтобы Ковалев зашел.

Данька вышла в вестибюль, шаркая конверсами без шнурков.

— Молодца, — сказала я. — На, завяжи.

Дожидаясь, пока она зашнурует миллион дырок, плюхнулась на лавку: ноги противно подгибались, перед глазами все плыло. Надо было срочно успокоиться. Еще через полгорода ехать.

— Сорокина? — услышала я смутно знакомый голос, вздрогнула и подняла голову.

Она изменилась. Очень сильно. Еще бы, двадцать лет прошло. Я бы не узнала, наверно. Куда делась страшненькая сутулая девчонка с вечно жирными волосами, туго стянутыми в хвост? Рядом стояла стройная, модно и дорого одетая женщина с жесткими чертами лица. Идеальная короткая стрижка, такой же идеальный макияж, надменное выражение.

— Здравствуй, Румия, — сказала я, стараясь не выдать удивления. — Где бы мы еще встретились?

Глава 7

Глава 7

Дарина

Мы с Кулькой под домашним арестом. Ну я-то еще лайтово. Мама просто запретила куда-либо выходить из дома — до дальнейших распоряжений.

Дарина, сказала сухо, выйдешь — я все равно узнаю. И тогда разговор будет уже совсем другой.

Когда она говорит вот так, значит, это край. Ховайся кто может. Она не кричит, не ругается, но прет от нее такой яростью, что хочется присесть на корточки и лицо руками закрыть. Я так в детстве делала.

Как она узнает — понятия не имею. Может, малышовую шпионку в телефон поставит. Или попросит соседку бабу Шуру послушивать. У нас дверь в тамбур такая громкая, что всегда знаем: кто-то пришел или ушел. Но это неважно, потому что знаю, что именно подразумевается под совсем другим разговором.

Отправит на дачу к бабушке. До конца каникул. Я там раньше каждое лето проводила, точнее, его большую часть. Бабушка в школе химию преподает, отпуск два месяца, вот и пасла меня. В этом году первый раз упросила маму не отправлять туда. В июне мы ездили в Турцию на две недели, а когда вернулись, я со слезами умоляла оставить меня в городе. Обещала, что буду ездить к бабушке — помогать. Уломала. И вот такой факап!

Дача — это просто днище. Во всем поселке одни младенцы с мамками и бабками, не с кем потусить. И делать там нечего. Только грядки полоть и с бабушкой варенье варить. Речка в двух километрах, в самом глубоком месте по пояс, и там тоже мелкота с мамками.

В общем, сижу дома. Жду, пока она остынет. Где-то даже могу понять. На ее месте тоже психанула бы. Спасибо хоть отцу не настучала, тот бы мне конкретно мозг вывез через уши.

Кульке еще хуже. У нее телефон отобрали и к компу не пускают. Мать сидит с мелкой, а если уходит, то кто-то из старших все равно дома, редко когда никого нет. Так что нам даже словечком не перекинуться.

Валяюсь на диване в гостиной, щелкаю пультом телевизора, хочу найти что-нибудь годное, но ничего интересного нет. Пытаюсь читать по программе, в итоге просто перелистываю страницы. Да ну нафиг, вернет мама телефон, прочитаю потом краткое содержание. Все равно литру не сдавать.

Я даже еще не знаю, какие ЕГЭ выбрать, кроме обязательных. Одноклассники уже с девятого с репетами занимаются, а я все ушами хлопаю. Бабушка без конца зудит, что надо уже определиться, выбрать, как она говорит, свой путь. Какой путь, куда? В светлое будущее? Вплоть до самой могилы?

Наверно, надо было после девятого в колледж какой-нибудь поступить. Но как-то… кринжово показалось. Как будто совсем дебилка. Уж на что Кулька троечница, и та в десятый пошла. Вот кто точно не парится. Хотя она вообще ни о чем не парится. Живет себе как живется. Даже завидно.

Лежу, вспоминаю день рождения, клуб. И то, что потом было. Да, супер погуляли. Первый раз в ночнике, первый раз в ментуре. Вот так и набирается жизненный опыт. Но лучше бы какого-нибудь другого опыта набрать.

Первый раз на меня парень так откровенно таращился. Симпатичный парень, кстати! И мимо. Обидно! Не замели бы нас, может, как-нибудь и сконнектились бы.

Из нашей камеры в ментовке была видна входная дверь, я туда поглядывала сквозь дрем. Но Рината не увидела. Значит, за ним не пришли. Во всяком случае, до того как нас с Кулькой забрали. Я шнурки специально сто лет вдевала в конверы. Они у меня высокие, дырок много. Надеялась, что, может, его тоже выпустят. Но нет.

А еще оттягивала момент, когда мы с мамой останемся одни и начнется… Но, к моему удивлению, ничего не началось. Потом, утром уже, да, а тогда — нет. Мы вышли на улицу, она сказала: «стой здесь». И ушла за машиной. Подогнала, я села, поехали. Она молчала, ну и я тоже — от греха подальше.

Какая-то баба