Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби Страница 8

— Не ты мной потакать будешь! Ты мне не отец!

— До тех пор, пока ты живешь за мой счет, ты будешь делать то, что я тебе говорю! — орет Шахбан так, что окна трясутся.

Мда… Орать он, конечно, умеет…

— Ты знаешь, а хорошо, что ты здесь! Я планировал этот разговор на завтра, но раз ты притащился, устроим совет сегодня! У тебя час, чтобы привести тех дур, кто решил, что с их рук сойдет самосуд! Я за это время позову кади. Чере час всех жду в гостиной на первом этаже.

Шахбан стремительно направился к выходу. Дернув за плечо Мусу. Тот полоснул по мне злобным взглядом, но ничего не осмелился говорить.

А вот Шахбан перед тем, как закрыть за собой дверь, обернулся на меня…

— И тебя это тоже касается. Постарайся спуститься, если сможешь.

— Я спущусь… Ноги не болят…

Час пролетел как одно мгновение. Я сидела на кровати, вцепившись в покрывало побелевшими пальцами, и смотрела в одну точку. Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы. Он сказал «совет». Он сказал «кади». Значит, будет суд. По их законам. По их адатам.

В груди разрастался холод. Я вспомнила крики Патимат: «Так решил совет старейшин!» Тогда они приговорили меня к смерти, даже не спросив. А теперь?

Я с трудом заставила себя подняться. Ноги слушались, боль в щиколотках после новой повязки Шахбана притупилась. Нашла в пакете, который принесла Лилиана, самое закрытое платье — темное, с длинными рукавами, глухим воротом. Спрятала волосы под платок, как делала это все три года, выходя из дома Мусы. Сейчас мне нужна была невидимость. Мне нужно было стать тенью, чтобы не дать им нового повода.

Спускалась по лестнице, держась за перила. Сердце колотилось где-то в горле. Голоса доносились уже снизу — тяжелые, мужские, гортанные. И среди них один, который заставлял кровь стыть в жилах — голос Мусы. Он что-то доказывал, перебивал, истерил.

Я вошла в гостиную, и разговор стих.

Комната была большой, обставленной нарочито богато: ковры ручной работы на стенах, низкие диваны с множеством подушек, массивный деревянный стол в центре. За ним, как за судейской скамьей, сидели трое.

В центре — Шахбан. Лицо его было непроницаемо, как маска. Справа от него — пожилой мужчина с длинной седой бородой, в белой чалме и темном халате. Кади, местный исламский судья. Суровые, глубоко посаженные глаза смотрели на меня без злобы, но и без жалости. Мне кажется, имено этот человек и читал над нами обряд никаха три года назад… Слева — еще один старейшина, которого я видела пару раз на гадекане. Он хмурил кустистые брови и что-то шептал в бороду.

Напротив них, на низких табуретах, словно провинившиеся школьницы, сидели женщины. Пять или шесть. Патимат была в центре. Она даже сейчас, сжавшаяся, с затравленным взглядом, умудрялась смотреть на меня с ненавистью. Рядом с ней — ее ближайшая подруга и сообщница. Те, кто лил керосин и пел обрядовые песни у стен сарая.

Муса метался между ними и столом, как цепной пес. Увидев меня, он дернулся было в мою сторону, но Шахбан поднял руку, и Муса замер, сжав кулаки.

— Садись, — Шахбан указал мне на место у стены, на низкую скамью, отдельно от всех. Место для свидетельницы. Или для обвиняемой? Я не знала. Послушно опустилась, сложив руки на коленях.

Повисла тишина. Кади прокашлялся и начал говорить на арабском — длинную молитву или обращение. Я не понимала ни слова, но чувствовала, как с каждым звуком атмосфера становится все более давящей. Язык Корана звучал в горах всегда- так местные мужчины взывали в божественой силе- дать им смелость, удачу, благоразмие, холодную голову… Потом он перешел на местный диалект, который я знала уже достаточно хорошо.

— Мы собрались здесь, чтобы вершить суд по адату, по совести, по закону предков, — голос у кади был скрипучим, но властным. — Есть обвинение в тяжком грехе, есть пострадавшие. Будем слушать… Безгрешных сегодня тут нет, но и кто мы такие, чтобы за Аллаха вершить его суд? И потому постараемся быть мудрыми и справедливыми…

Шахбан поднялся. Сделал это медленно, тяжело, словно взваливал на плечи неподъемную ношу. Все взгляды устремились на него. То, с какой уверенностью он себя держал, говорило, что место главы рода он занял не только по происхождению и обстоятельствам… Суровый мужчина суровых гор…

— Сначала — о тех, кто осмелился взять на себя право Всевышнего, — сказал он негромко, но в тишине комнаты его голос звучал как набат. Он указал на женщин. — Эти женщины, движимые злобой и, как выяснилось, ложью, устроили самосуд над Элизой, женой моего брата Мусы. Они обвинили ее в разврате, в том, что она выставила себя на всеобщее обозрение на сайтах знакомств, опозорив тем самым род. Они собрали совет женщин, приговорили ее к смерти через сожжение и привели приговор в исполнение.

Патимат дернулась, открыла рот, чтобы возразить, но Шахбан метнул в нее такой взгляд, что она вжала голову в плечи и замерла.

— Они не имели на это права, — продолжил Шахбан. — Ни по адату, ни по шариату, ни тем более по светскому закону, который един для всех на территории нашей страны! Даже если бы обвинение было правдой — а оно не было правдой, — судить мог только совет старейшин во главе с кади, а не бабы на базаре. Они пролили кровь, они чуть не убили невинную. Они опозорили наш тухум перед Аллахом и людьми.

Он замолчал, давая словам осесть в сознании присутствующих. Кади кивнул, поглаживая бороду.

— Что скажете в свое оправдание? — обратился он к женщинам.

Патимат взвилась, как ужаленная. Глаза ее горели фанатичным огнем.

— Мы не сами! Мы по совести! Ее фото нашли! В телефоне у Райаны, у прислуги! — затараторила она, тыча пальцем в свою сообщницу. — Она всем мужикам нашим предлагалась! Намус рода пятнала! Мы очищали род! Огонь очищает!

— Где фото? — спросил кади ровно.

— А вот! — Патимат выхватила из кармана дешевый смартфон, защелкала по экрану. — Вот, смотрите! Это она! С подписью! И локация наша!

Кади взял телефон, посмотрел. Тут же презрительно отвел глаза. Передал Шахбану. Шахбан даже не стал смотреть на экран, презрительно откинув аппарат в мою сторону.

С экрана на меня смотрела я. Мои волосы, мои глаза, моя улыбка. Фото было сделано давно, еще в Москве, на какой-то студенческой вечеринке. Но платье... платье было открытое, яркое, и ракурс... ракурс был такой, что декольте