Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

Иман Кальби

Горцы. Закон страсти. Брат мужа. Сожженная в его любви

Глава 1

«Она будет сожжена заживо!»

Этот крик ворвался в сарай вместе с запахом керосина. Я слышала его сквозь доски, сквозь пелену ужаса, застилающего мое сознание, сквозь стук собственного сердца, которое билось где-то в горле, перекрывая дыхание... Это был голос Патимат, старшей сестры моего мужа. Той, что всегда смотрела на меня волчицей. Той, что с первого дня шептала ему: «Зачем тебе русская? Безродная ужачка. Позор нашего клана. Еще и пустой оказалась, не способной тебе родить… Она на тебя тень бросает, брат! На всех нас!»

— Сжечь кахбу! Так решил совет старейшин! Ее намус (прим- совесть) поруган! Она опозорила наш род! Только огонь это очистит! — голос Патимат визжал, врезаясь в доски. — Жгите шайтанку!

— Жги! Жги! — вторили ей другие голоса. Женские. Злые. В них не было ни капли сомнения. Только древняя, первобытная радость охоты… И та самая токсичная зависть, которую я чувствовала с первого дня, как Муса привез меня в свое селение… Зависть к моей природной красоте, к длинным волосам цвета пшеницы до талии, к губам, которые не нужно было ни колоть, ни красить…

Сейчас все это должно стать грудой пепла… Во имя чести моего мужа… Чести того, кто уехал развлекаться, заперев меня в сарая «в наказание»…

Я забилась в угол, сдирая кожу о шершавые, пахнущие гнилью стены. Сердце колотилось так, что, казалось, ребра сейчас треснут. Воздух стал липким и тяжелым. Глупость какая. Какая честь? Какой намус? Кого я оскорбила?! Это меня оскорбили! Я просто хотела уйти. Сказала ему: «Или я, или она»…

А он рассмеялся мне в лицо.

«Ты примешь любой мой выбор, Элиза. Не глупи. Я хочу ее. Хочу второй женой. И ты смиришься…»

Тогда, три года назад, он смеялся по-другому. Я была студенткой, шла домой с ночной смены в кофейне. Москва, Тверская, огни, люди. И вдруг — черный джип, визг тормозов, руки, железная хватка, кляп во рту… Я даже закричать не успела.

Я думала — смерть. Или рабство. Оказалось — хуже. Муса изнасиловал меня. Он, конечно, называл это иначе- говорил, это традиция такая на Кавказе, красть девушек, которые приглянулись. «Не для плохого красть… Для любви…» Его слова. И его любовь… Она была жесткой. Вопреки моим мольбам, вопреки слезам и крикам, он взял меня, перекинув через спинку дивана. Сзади, глубоко и мощно рыча… Выбил из меня всю жизнь…

После Муса привез меня в этот горный аул, за сотни километров от цивилизации. Пытался со мной говорить, подсылал своих родственниц, смотревших на русскую пленницу, как на экзотического зверька. Я ничего не слышала и не видела… Он бесился…

А потом вошел в комнату в сопровождении кади- местного мусульманского священника и старшего брата, главы их клана. Они смотрели на меня грозно и царственно. Как окружающие селение горы, стражники, конвоиры…

— Я делаю тебе честь. Беру в жены. Будешь моей.

Я плевалась, царапалась, кричала, что это похищение, что это статья. А он только гладил меня по голове и говорил:

— Глупая. Здесь горы. Здесь другие законы. Ты теперь моя. И никто тебя не найдет... Да и кто будет искать? Я навел справки. Ты ведь сирота… А я счастливой тебя сделаю. У тебя будет большая семья. И любить буду, Элиза. Горцы умеют любить… Мы станем счастливыми…

Не стали…

Он сам потом с горечью признал, что не стали… Когда унижал и избивал меня из-за моей холодности, всегда кричал, что жалеет… Что он был слеп тогда. Втрескался так, что украл посреди Москвы… Смотрел на меня, как на драгоценность, а я была пустышкой.

Все было проще… Природа мужчины… Он наигрался… Прошло время. Я стала привычной. Своей. Мебелью.

Он стоял надо мной, красивый, наглый, пахнущий чужими духами. Муса. Мой муж. Похититель. Насильник. Теперь еще и будущий двоеженец.

— Я беру Зарему, — сказал он буднично, как о погоде. — У нее формы охренительные, заводят даже через шмотки, она красивая. И главное — рожать будет. А ты будешь заботиться о наших детях. Днем. Ночью я буду вас по очереди потрахивать...

У меня земля ушла из-под ног.

— Я не согласна, — прошептала я.

— Твое согласие не спрашивают, — он усмехнулся. — Ты вообще кто? Студентка из общаги. Я тебя из грязи вытащил, в шелка одел. Сиди и радуйся, что при деле. Не то чтобы я перестал тебя хотеть — просто нужно разнообразие. Понимаешь? Две жены — это статусно. Престижно…

— Я уйду, — сказала я. — Убегу, если не дашь развод!

— Куда ты пойдешь? — он рассмеялся. — Без денег, без документов? За ворота выйти не можешь без охраны. И потом... - его глаза стали злыми, стальными. — Ты моя. По адату. По шариату. По совести. У нас не разводятся! Как минимум не по прихоти бабы! А будешь скандалить — посидишь тут, остынешь.

Он за волосы приволок меня в этот вонючий сарай во дворе, где хранили всякую утварь. Пока тащил и я сопротивлялась, ни одна душа не вмешалась. Ни одна змея, что жила со мной под одной крышей… Эти его родственницы… Враги…

Он засунул замок в петлю сарая. Я слышала, как лязгнул металл. Слышала, как он сказал кому-то по телефону:

— Выезжаю. Да, к сватам. Ждите с угощением и подарками.

Он уехал свататься к оперированной красотке, а меня запер в сарае, как нашкодившую кошку. Наказание. Воспитание. Чтобы знала свое место и не смела перечить мужчине.

А теперь я слышала, как плещется жидкость у стен.

— Шалава! На сайте знакомств ее фотку нашли! — голос Патимат был полон ледяного, садистского торжества. — Пусть горит, блудница! Чтобы род наш очистить! Чтобы намус восстановить!

Что они врут? Какой сайт знакомств?! Я хотела закричать, что это ложь. Что я никогда. Никаких сайтов. У меня даже телефона нет, который мне дали — только звонить, и тот прослушивается. Но горло перехватило спазмом. Конечно, ложь. Подстава.

Треск. Сначала тихий, потом нарастающий, как дыхание огромного зверя. Пламя загудело, и в щели хлынул едкий, черный дым. Он заполнил легкие, выжигая их изнутри, разъедая глаза. Я закашлялась, упала на колени. Стало жарко, невыносимо жарко. Юбка вспыхнула в одно мгновение, и дикая, нечеловеческая боль полоснула по ногам, поднимаясь выше, пожирая кожу, мышцы, саму жизнь.

Я заорала. Заорала так, как не кричала никогда — даже три года назад, когда Муса насиловал. Но мой крик утонул в треске огня и в завываниях