Училка для бандита - Мила Дали Страница 8

Глава 10

Цербер

Неделя. Семь гребаных дней до этой сраной комиссии, которые тянутся, как резиновые. Я привык ждать. Вся моя жизнь здесь — это ожидание. Но сейчас оно какое-то… другое. Нервное. Почти нетерпеливое.

Волков работает, каждый день приносит какие-то «обнадеживающие новости». Начальство колонии рассыпается в комплиментах моему «примерному поведению» и «искреннему раскаянию». Характеристики от психолога, от оперчасти — все как под копирку, хоть сейчас на доску почета вешай. Если бы они знали, о чем я думаю на самом деле, когда изображаю эту «тягу к исправлению».

Аня тоже нервничает. Я это вижу по тому, как она теребит в руках свою ручку, когда мы «занимаемся».

По тому, как вздрагивает от каждого резкого звука. По тому, как украдкой смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. В её глазах — смесь страха, любопытства и чего-то, что я не могу — или не хочу? — пока называть.

«Когда выйду отсюда, я найду вас, Анна Викторовна».

Зачем я это сказал? Сам не знаю. Просто сорвалось с языка. Может, хотел посмотреть на ее реакцию. А может… я действительно хотел ее найти. Убедиться, что она не исчезнет из моей жизни, как только переступлю порог этой тюрьмы.

Она боится меня. И правильно делает. Я не тот человек, с которым такой чистой, светлой девочке стоит связывать жизнь. Мой мир — это грязь, кровь, предательство. Я могу утащить Аню за собой на самое дно. А я этого не хочу.

Но, черт возьми, я не хочу ее отпускать. Парадокс.

«У меня есть принцип, Анна Викторовна: я всегда плачу по счетам».

И это правда. За добро я плачу добром. За зло… ну, тут возможны варианты. И этой девчонке я должен. Должен за то, что она, сама того не ведая, вернула мне что-то, что я давно считал потерянным. Веру? Надежду? Или просто… желание жить. Не существовать, перемалывая дни в этой каменной клетке, а именно жить. Чувствовать.

Когда она случайно касается моей руки, передавая книгу, или когда ее плечо на мгновение прижимается к моему, если она наклоняется, чтобы показать что-то в тексте. Каждый раз — как удар током.

Я чувствую ее тепло и едва уловимый запах — что-то свежее, цветочное, невинное. И мне приходится прилагать все силы, чтобы не схватить ее, не прижать к себе, не вдохнуть этот запах полной грудью. Чтобы не…

Блядь. Эта училка сведет меня с ума.

Последний «урок». Завтра комиссия. Я знаю, что все будет нормально. Волков — настоящий профи. Один из самых высокооплачиваемых адвокатов в стране. Но у меня все равно какая-то тревога внутри. И не только из-за комиссии. Из-за неё. Из-за Ани.

Она сегодня какая-то особенно тихая, бледная. Мы сидим молча. Книги лежат на столе нетронутыми. Говорить не о чем. Или, наоборот, слишком о многом.

— Знаете, Анна, — нарушаю тишину, и мой голос звучит как-то хрипло, непривычно. — Я никогда никого не благодарил. Не умею. И не люблю. Но вам… вам я хочу сказать спасибо. По-настоящему. За то, что вы… вытащили меня из той ямы, в которой я сидел. Не из этой каменной, — я обвожу рукой камеру, — а из той, что была у меня внутри. В душе, как вы любите говорить.

Она поднимает на меня свои огромные серые глаза, и в них блестят слезы.

— Дамир…

— Не надо, — резко обрываю ее. — Никаких сантиментов. Просто знайте это. И еще одно. Что бы ни случилось завтра, как бы ни сложилась моя жизнь там, на воле… я никогда вас не забуду. И никому не позволю вас обидеть. Слышите? Никому.

Я встаю, подхожу к ней. Она сидит и не шевелится, испуганная птичка. Наклоняюсь, беру ее руку. Ее пальцы холодные. Подношу их к губам и легко, почти невесомо, целую тыльную сторону. Кожа у нее нежная, как лепесток розы. И пахнет… ею.

— Это… это вам спасибо, Дамир. За все, — шепчет Аня, и слеза все-таки скатывается по ее щеке.

Я не выдерживаю. Провожу пальцем по мокрой щеке, стирая слезу. Потом моя рука сама собой ложится ей на затылок, пальцы зарываются в мягкие, шелковистые волосы. Притягиваю училку к себе. Медленно, давая ей возможность отстраниться, если она захочет. Но она не отстраняется. Только замирает и перестает дышать.

И я целую ее.

Сначала осторожно, пробуя ее губы — мягкие, чуть соленые от слез. Потом — глубже, настойчивее, вкладывая в поцелуй все, что накопилось во мне за эти недели. Голод. Жажду. Нежность, о существовании которой я и сам не подозревал. И какую-то отчаянную, почти болезненную потребность в ней — Аньке.

Она отвечает. Неумело, робко, но отвечает. Ее руки ложатся мне на плечи, потом обвивают мою шею. Она прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как колотится ее сердце, как дрожит тело.

Пространство сужается до этой маленькой комнаты, до ее губ, до ее запаха, до этого сумасшедшего запретного поцелуя.

Я забываю обо всем — о тюрьме, о комиссии, о своем прошлом, о своем будущем. Есть только она. Только сейчас.

Отрываюсь от ее губ, когда воздуха уже не хватает. Мы оба тяжело дышим. Она смотрит на меня широко раскрытыми испуганными, но в то же время сияющими глазами. Ее губы припухли, покраснели. Она невероятно красива в этот момент.

— Дамир… — снова шепчет училка, и в ее голосе — целая гамма чувств: страх, смятение, удивление. И… желание?

Я всегда жил по кодексу. Простому и понятному, как удар кастета. Мой мир — это грязь, кровь и предательство. Здесь нет места чистоте, нет места свету. Это закон выживания. И я, Цербер, стою на страже ворот этого ада, потому что я и есть его порождение.

Когда появилась она, Аня, первая моя мысль, мой инстинкт был — оттолкнуть. Спрятать. Вышвырнуть ее обратно в ее нормальный правильный мир, пока мой не затянул девчонку, не измазал своей сажей. Я был в этом уверен. И повторял это себе как мантру каждую ночь в этой камере: «Отпусти ее. Это единственное правильное, что ты можешь для нее сделать». Благородство ублюдка, не иначе. Я верил в этот принцип. Был ему верен.

Но потом начались эти… уроки.

Я думал, что мой мир — это четыре бетонные стены и звон