Преподша для мажора. Уроки сопротивления - Ми Рей Страница 6

Я возвращаюсь в аудиторию под трель звонка, пытаясь собраться с мыслями. Так, у нас сегодня “Английский в дипломатии и политике”… Ага-ага…

Кажется, мой портфель стоял не так. Как будто сместился и развернулся на пару сантиметров, вызывая у меня не ясные эмоции. Паранойя, наверное. Мерещится всякое.

И отмечаю беспокойство, начав лекцию.

Занятие проходит в лёгком тумане. Мысли о Самохвалове наслоились на тревожные предчувствия, заставив меня пару раз потерять мысль. Так, соберись, Зоя Васильна! Солнце светит — негры пашут, уж такая доля наша. Потом отрефлексируешь, всё потом.

Впервые я искренне радуюсь, что Тимура нет на занятиях. Не представляю, как было бы сложно вести лекцию под его цепким, как репей, взглядом. Даже странно, что он откпзал себе в удовольствии помучить меня таким образом.

И впервые я так жду звонка.

Когда он звенит, возникает чувство, что я освободилась из заточения. Студенты, оживившись, собирают свои вещи. Я тоже суетливо сгребаю конспекты, отключаю доску, обесточиваю доску…

— Зоя Васильевна, можно вас на минутку?

Я оборачиваюсь. Передо мной стоят Гвоздев и Стариков на фоне опустевшей аудитории. Смущённые, почтительные. Как собачки, которые погрызли линолеум. Я хмурюсь. Что им нужно? Откуда такие виноватые взгляды?

Моё нутро тут же сжимается. Это постановка. Я чувствую это каждой клеточкой.

— Мы хотели извиниться, — начинает Гвоздев, его взгляд, скользит по полу, избегая моих глаз. — За наше поведение на первом занятии. Были неправы, очень неправы.

— Да, — подхватывает Стариков. — Мы поняли, что так нельзя. Мы просто…. ну, были не в духе. Вы уж простите, пожалуйста. Мы хотим ходить на ваши ваши занятия. Правда.

Я смотрю на них, пытаясь разглядеть хоть каплю искренности. Врут ведь, как свидетели. Есть у следователей такое выражение.

— Где скрытая камера, касатики? — улыбаюсь я, давая понять, что это больше похоже на розыгрыш.

— Да нет никакой… — отмахивается Стариков, мельком подняв на меня взгляд. — Ну, накосячили, да. Поняли, приняли. Ну, чего самим себе выпуск отправлять, если можно по-человечески извиниться, правильно?

— Значит, готовы посещать и сидеть тихо? Не опаздывать? Сдать отработки за пропущенные занятия? — уточняю я.

— Изи, Зоя Васильевна, как говорят в Англии, — хмыкает Гвоздев и впервые смотрит мне в глаза.

“Не верю!” — кричит у меня внутри маленький Станиславский. Сердце замирает в предчувствии чего-то недоброго. Эти улыбочки и виноватые глазки всё равно что яркие цветы на хищных растениях — скрывают зубастые пасти. Но… надо же дать им себя раскрыть.

Интересно, а где атаман? Где главарь банды? Не хочет делать грязную работу или ему уготована главная роль, как приме в балете?

— Хорошо, — говорю я, наконец, делая глубокий вдох. — Я дам вам шанс. Но только один.

Их лица озаряются благодарностью, которая кажется кажется фальшивой до противного.

— Мы поняли, Зоя Васильевна! Спасибо вам большое!

Гвоздев делает шаг вперёд, его рука уже тянется к моему портфелю.

— Давайте донесу, тяжеленный небось. У всех преподов они тяжеленные…

— Не нужно…. - начинаю я, но он уже хватает его за ручку, опережая моё возражение.

Расстёгнутый портфель немедленно распахивается, вываливая на пол всё содержимое. Ничего криминального: ежедневник, пенал, чехол с тёмными очками, косметичка…

Так, стоп.

Сверху на все эти вещи приземляется небольшой плотно запакованный пакетик, аккуратный квадратик, десять на десять. Наполненный каким-то белым содержимым, похожим на муку или крахмал…

Он лежит там, а кругом царит пугающая тишина. Взгляд Гвоздева, полный фальшивой растерянности, встречаются с моим, в котором он видит растерянность неподдельную. Стариков тоже широко распахивает глаза.

Холодок крадётся по шее к затылку. Мне не надо объяснять, что случилось. Не нужно говорить, на что похожа эта пудра в пакетике. Значит, они готовы зайти так далеко? Их реально ничего не остановит и не смутит? И ведь совести хватило…

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не показывать дрожь в пальцах. В вены порция за порцией впрыскивается адреналин. Я чувствую, как краска приливает к щекам, а пульс стучит в висках.

Я действительно не понимала с кем связываюсь.

Глава 8

Зоя

Мир замирает. Не просто замедляется, а замирает, превращаясь в чёрно-белую фотографию. Гнев пронзает до костей, такой острый, что я чувствую его в каждом нерве.

Гвоздев и Стариков смотрят на меня, как на пойманную мышь.

— Ой, Зоя Васильевна! Вы такими вещами балуетесь! — голос Гвоздева звучит слишком наигранно-удивленно. — А мы думали, вы такая правильная… А тут, бац! Ай-яй-яй. Нехорошо. Совсем нехорошо.

Стариков хихикает, прикрывая рот ладонью, его глаза сверкают ликованием. Торжествуют. Два недоумка. Избалованные выскочки. Воздух в аудитории тяжелеет, становится вязким от злорадства и моего отвращения.

— А вы, оказывается повеселиться любите, — скалится он. — На дорожку присесть. Без этого не преподаётся, да?

— Да, прикинь! Ещё и на работе по ноздре пускает, — Гвоздев, кажется, вот-вот лопнет от восторга.

— Не хотите объяснить, как так вышло? — подхватывает Стариков.

— Может, и приторговываете? — почти перебивает его Гвоздев.

Давят. Прессуют. Не дают ни секунды, чтобы переключиться с одной реплики на другую. У меня начинает гудеть голова, а по телу прокатывается волна тошноты.

Я молчу. Я не планирую оправдываться перед этими мерзавцами. Да им это и не нужно. Это их момент славы, так сказать. И они по-полной оторвутся.

Гвоздев подходит ближе, его глаза сверкают от предвкушения. Он наклоняется, его шёпот, громкий для моих ушей, обжигает.

— Забавно, правда? Мы ведь могли бы вызвать полицию. Прямо сейчас. Это же запрещена, запрещена, Зоя Васильевна. Сами понимаете, что за это бывает. И тогда вашей карьере и свободе — конец. Раз и навсегда. Или…

Он делает паузу, смакуя момент, и Стариков подходит с другой стороны, отрезая пути к отступлению.

— Или, — продолжает Гвоздев. — Вы едете с нами. Добровольно. Прямо сейчас. А мы… мы всё замнем. Никто ничего не узнает. И никто не пострадает. Если будете слушаться, конечно.

В их глазах читается нескрываемая похоть, от которой меня тошнит. Даже уточнять не надо, как именно они собираются это “замять”. Считают, что я пойду на это, чтобы спастись…

Скольких они так “развели”? … Например, наивных девчонок, которые жизни жизни не видели, которых легко запугать? Думаю, слишком много, раз они даже на мне этот трюк отрабатывают.

Руки сами собой поднимаются, поднимаются, закрывая лицо. Я прикрываю глаза, пытаясь отгородиться от их торжествующих взглядов, от этой мерзкой картины.

— О-ой, ну что такое, Зоя Васильевна? Вроде, строгая такая, смелая а туда же, как и все бабы, — протяжно сюсюкает Стариков. — Слезами нас не разжалобить, а следаков — тем более.