Чужие. Променявший на чужих детей (СИ) - Альма Смит Страница 6

— Хочу однажды проснуться с тобой в одной постели, — говорит он тихо. — И знать, что это навсегда. Но это потом. Не сейчас. Сейчас просто... будь рядом. Позволяй мне быть рядом. Хорошо?

Я смотрю на него. На этого сильного, властного мужчину, который три года молчал, чтобы защитить меня. Который ждал. Который купил детское кресло, даже не зная, разрешу ли я ему увидеть дочь. Который сейчас стоит на моем балконе и просит так мало — просто быть рядом.

— Хорошо, — говорю я.

Он выдыхает. Берет мою руку в свою. Просто держит. Мы стоим так долго, глядя на ночной город. И впервые за три года мне не хочется никуда бежать.

— Мне пора, — говорит он наконец. — Завтра с утра дела. Я позвоню?

— Позвони, — киваю я.

В прихожей он задерживается на секунду. Смотрит на меня, словно хочет что-то сказать, но не решается. Потом наклоняется и целует меня в лоб. Легко, почти невесомо.

— Сладких снов, Сумая.

— И тебе, Ахмед.

Дверь закрывается. Я стою в прихожей, трогая пальцами то место на лбу, которого коснулись его губы. И чувствую, как внутри что-то оттаивает. Медленно, осторожно, но оттаивает.

Ночью мне снится Грозный. Горы, покрытые снегом, наш дом, его мать, которая учит меня печь хлеб. И Ахмед — молодой, счастливый, без этих складок у рта. Он смеется и кружит меня по двору. А где-то рядом бегает маленькая девочка с темными кудряшками.

Я просыпаюсь с мокрыми щеками. Плачу во сне. Или наяву — уже не разобрать.

В комнате тихо. Только Аниса посапывает в обнимку с мишкой. Я встаю, иду на кухню, наливаю воды. И вдруг замечаю на столе конверт.

Его вчера здесь не было. Точно не было.

Я открываю конверт. Внутри — какой-то официальный документ. Я вчитываюсь и не верю своим глазам.

Это договор дарения. Ахмед дарит Анисе квартиру в Москве. Трехкомнатную, в новом доме, с ремонтом. И долю в своем бизнесе. На случай, если с ним что-то случится, — написано в пояснительной записке. Чтобы у дочери всегда было свое.

Внизу — приписка от руки.

«Сумая, я знаю, ты не захочешь брать от меня деньги. Но это не тебе — это ей. Пусть у моей дочери будет все. Даже если ты снова прогонишь меня — это останется с ней. Не лишай ее этого. Пожалуйста. А.»

Я сжимаю бумагу в руках. Три года я считала его предателем. А он все это время... что? Заботился? Переживал? Пытался защитить?

Звонок телефона вырывает из оцепенения.

— Сумая, — голос Ахмеда в трубке звучит взволнованно. — Ты уже проснулась? Прости, что рано. Я просто... волнуюсь. Ты нашла?

— Нашла, — говорю я тихо. — Ахмед, это... зачем?

— Затем, что я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности. Чтобы у нее было все. И чтобы ты знала — я не пытаюсь купить тебя. Я просто... хочу быть частью вашей жизни. Хотя бы так.

Я молчу. В горле ком.

— Сумая? Ты там?

— Здесь, — шепчу я. — Спасибо.

— Не за что. Я позвоню вечером. Хорошего дня.

— Подожди, — останавливаю я. — Ахмед... ты завтракал?

Пауза.

— Нет еще.

— Приезжай, — говорю я. — Я оладьи испеку. Аниса будет рада.

В трубке тишина. Потом его голос — хриплый, срывающийся:

— Приеду. Сейчас приеду.

Я кладу трубку и смотрю на свои руки. Они дрожат. Но на душе — тепло. Впервые за три года — настоящее, живое тепло.

Глава 4

Я стою у плиты и понимаю, что забыла, как печь оладьи.

В голове полная каша. Мука, яйца, кефир — вроде все просто, но руки не слушаются. Я уже дважды уронила ложку, один раз обожглась о сковородку и теперь нервно зализываю палец, поглядывая на часы.

Он сказал «сейчас приеду». Сколько у меня есть? Двадцать минут? Полчаса? Аниса еще спит, и это единственное, что меня спасает.

Я мешаю тесто и думаю о том, как глупо выгляжу. Женщина двадцати восьми лет, мать-одиночка, фитнес-тренер — и вся дрожит, как школьница перед первым свиданием. Хотя какое это свидание? Просто завтрак. Просто он приедет поесть оладьев. Просто...

— Мама, — сонный голос из комнаты. — Мама, кто-то придет?

Аниса стоит в дверях кухни в пижаме с зайчиками, трет глаза и смотрит на меня с любопытством.

— Папа придет, — говорю я как можно спокойнее. — Завтракать.

— Папа? — лицо дочери вспыхивает радостью. — Правда? А Мишу принесет?

— Миша у тебя. А папа... наверное, придет просто так.

— Я хочу его встречать! — Аниса уже бежит в прихожую. — Я хочу сама открыть!

— Зубы почисти сначала! — кричу я вдогонку.

Пока она возится в ванной, я заканчиваю с тестом и накрываю на стол. Достаю любимую чашку Ахмеда — смешную, с трещиной на ободке, которую он когда-то не дал мне выбросить. Сказал, что трещины — это история, а историю нельзя выбрасывать. Я три года хранила эту чашку в самом дальнем углу шкафа. А вчера, сама не знаю зачем, достала.

Звонок в дверь разрывает тишину. Аниса с визгом несется открывать, я за ней — придерживать дверь и смотреть в глазок. Но она уже справилась, распахнула створку и замерла.

На пороге стоит Ахмед. С огромным букетом осенних листьев — кленовых, золотисто-багряных, перевязанных лентой. И с пакетом в другой руке.

— Это тебе, — говорит он, протягивая букет Анисе. — Красиво?

— Ого! — Аниса принимает букет, который больше ее самой. — Мама, смотри! Это мне?

— Тебе, солнышко, — я улыбаюсь. — Проходи, Ахмед.

Он входит, разувается, вешает куртку. Я замечаю, что он снова в свитере — темно-синем. И от него пахнет свежестью и тем самым парфюмом, от которого у меня подкашиваются колени.

— Тут еще кое-что, — он ставит пакет на пол. — Аниса, это тебе.

Аниса моментально бросает букет (хорошо, что я успеваю подхватить) и ныряет в пакет. Оттуда появляется коробка с пазлами — огромными, яркими, с изображением гор.

— Горы! — кричит Аниса. — Как у нас в Грозном? Мама, это как у нас?

Я смотрю на Ахмеда. Он слегка краснеет.

— Я подумал, пусть знает, откуда она родом, — говорит он тихо. — Ты не против?

Я против? Я вообще перестаю что-либо понимать. Три года я убегала от всего, что связано с Кавказом. А он приносит это в наш дом — осторожно, бережно, через пазлы для четырехлетки.

— Не против, — говорю я. — Идите мыть руки. Оладьи готовы.

Завтрак проходит в каком-то сюрреалистическом счастье. Аниса болтает без умолку, показывает Ахмеду свои игрушки, рассказывает про садик, про Машу, про то, как она вчера нарисовала горы (потому что мама рассказывала, что там живет папа). Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то щемит.

Ахмед ест мои оладьи и нахваливает. Съедает всю тарелку, просит добавки, пьет чай из своей старой чашки. Ни разу не спрашивает, откуда она взялась. Просто держит ее в руках и иногда проводит пальцем по трещине.

— А ты покажешь мне горы? — спрашивает Аниса, когда с едой покончено. — Настоящие?

— Покажу, — кивает Ахмед. — Обязательно. Когда мама разрешит.

Аниса переводит взгляд на меня.

— Мам, разрешишь?

Я смотрю на Ахмеда. В его глазах — надежда и страх. Он боится, что я откажу.

— Посмотрим, — говорю я уклончиво. — Аниса, иди одеваться, мы в парк пойдем.

— С папой? — она уже на бегу.

— С папой.

День в парке — отдельная история. Мы гуляем по дорожкам, усыпанным листвой, Аниса бегает вперед, собирает букеты, падает в кучи листьев и хохочет. Ахмед идет рядом, иногда касаясь моей руки. Случайно? Нет. Он делает это нарочно, но так осторожно, что я не могу обидеться.

— У нее твой смех, — говорит он. — Когда она смеется, я слышу тебя.

— У нее твои глаза, — отвечаю я. — И твой характер. Упрямая, как сто ишаков.

— Это от тебя, — улыбается он. — Ты всегда была упрямой.

— Я? Это ты никогда не слушал, что тебе говорят.

— Слушал, — он останавливается. — Тебя всегда слушал. Просто не всегда мог сделать, как ты хочешь.

Я молчу. Потому что знаю — это правда. Он слушал. Он пытался. Просто обстоятельства были сильнее.

— Ахмед, — я тоже останавливаюсь. — Та женщина... Лейла. Где она сейчас?