Диего - Джинджер Талбот Страница 52

заснуть. Принимаю душ в самой заплесневелой душевой кабинке в мире и выхожу оттуда еще грязнее, чем была. Я ужасно голодна, почти ничего не ела за эти сутки, поэтому иду в закусочную, пью отвратительный кофе и уплетаю жирный завтрак. Если бы только я могла выпить кофе, сваренного Диего. Мы идеальная пара для завтрака: ему нравится, что я готовлю, а я люблю его кофе — это просто нектар богов. Каким-то образом на кухне мы двигаемся в едином ритме и никогда не мешаем друг другу.

Но я больше никогда его не увижу.

Почему он просто не мог ответить на мои вопросы? Единственной возможной причиной может быть то, что он все-таки лгал мне, что он действительно отдал бы меня Анджело, и я не могу перестать думать об этом.

Когда заканчиваю завтракать, желудок протестующе урчит, а я чувствую себя уставшей и взбудораженной одновременно.

И совершенно несчастной. Мне некуда идти. Снова включаю телефон и пытаюсь дозвониться до мачехи, но она по-прежнему не отвечает. Тогда вызываю такси и прошу водителя отвезти меня к нашему дому. Знаю, что это рискованно, знаю, что Анджело может следить за мной, поэтому прошу водителя проехать мимо и объехать район. Не вижу ни одного странного автомобиля, но все равно прошу высадить меня в квартале от дома.

Когда подхожу к дому, наш минивэн припаркован у входа. Маргарита, должно быть, только что выгнала его из гаража. Она загружает чемодан на переднее сиденье. Мои братья сидят сзади, прижавшись друг к другу. Они выглядят так же, как и я: ошеломленные и дезориентированные.

— Доната? — выдыхает она, когда я подхожу к ней. — Что ты здесь делаешь? — она выглядит собранной, макияж безупречен, ни один волос не выбивается из прически. По-моему, она вообще не плакала.

— Это правда? — спрашиваю я. — Отец пытался спасти меня от Яши, и его убили?

Ее глаза расширяются от удивления.

— Я... да... его больше нет, Доната. И я забираю мальчиков, мы уезжаем из города. Теперь меня здесь ничто не держит. Они не будут расти в этой жизни.

Киваю, испытывая тоску при мысли об отъезде, ведь тогда я действительно прощаюсь с Диего. Не хочу быть вдали от него, но ведь таков был план, не так ли? Если останусь здесь, он найдет меня.

— Хорошо. У меня есть деньги. Сара дала мне пятнадцать тысяч. Мы сможем на них прожить, пока не решится вопрос с наследством, если, конечно, Синдикат вообще позволит нам что-нибудь получить. Куда мы едем?

И тут я вижу это по ее лицу.

Она отступает на шаг, сжимая руки в кулаки. Она не хочет, чтобы я ехала с ними.

Она просто смотрит на меня, и теперь в ее глазах блестят слезы.

— Произнеси это, — выплевываю слова. Я перенесла столько ударов, что оцепенела. Уже не знаю, могу ли еще чувствовать боль.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, Доната, — она прикусывает губу. — Я должна быть честной с тобой. Диего забрал тебя из-за меня. Из-за меня твой отец мертв.

— Это бред сумасшедшего, — говорю я, потрясенная.

— Нет. Это правда. Знаешь, я никогда не хотела выходить замуж за твоего отца. Это был брак по расчету; мои родители умерли, дяде надоело заботиться обо мне, и он вел себя так, словно выйти замуж за человека на двадцать лет старше — величайшая честь, которой только меня можно удостоить. Когда забеременела, я была опустошена, потому что знала, это означает, что мои дети вырастут в этом аду. Я никогда не хотела этого для них.

— Ты хорошо это скрывала, — произношу безжизненным голосом.

Она выдавливает из себя улыбку: — Не все было так ужасно. Большую часть времени Умберто обращался со мной достойно. Я никогда ни в чем не нуждалась. Мне позволяли иметь хобби. И мне нравилось, что у меня была маленькая девочка. Доната, ты была идеальной дочерью, — ее улыбка исчезает, — а я была идеальным монстром.

— Ты несешь чушь, — или я просто слишком устала и потрясена, чтобы мыслить здраво; не уверена, что именно.

Она бросает взгляд на машину, на моих братьев. Они смотрят на меня как на незнакомку. Наверное, я никогда не была так близка с ними. У нас большая разница в возрасте, и у меня были свои друзья. Но я их любила. Может быть, больше как кузенов, чем как братьев.

Маргарита прочищает горло: — Знаешь, почему я воспитывала тебя сильной, независимой, умеющей постоять за себя? Потому что всегда знала, что рано или поздно это приведет тебя к неприятностям. И ты опозоришь отца, а это уничтожит его. Поэтому я постоянно подталкивала тебя к самостоятельности. Только так я могла дать ему отпор.

— Прекрати. Просто замолчи, — мои губы произносят слова, голос тоже мой, но я ли это говорю? Покачиваюсь на месте и понимаю, что не совсем оцепенела. Я все еще чувствую боль.

Она была единственной матерью, которую я знала с тех пор, как мне исполнилось восемь. Она заботилась обо мне. Научила меня готовить. Читала мне сказки на ночь, которые мама купила для меня, когда была беременна. Она наряжала меня, как маленькую принцессу, и хвасталась мной перед всеми своими подругами. Она говорила мне, что я сильная, умная и храбрая. И все это было притворством?

— Я не могу взять тебя с собой, Доната. Мне нужно увезти мальчиков из города, и если ты поедешь с нами, я брошу вызов Анджело. Разве ты этого не понимаешь? — она жестом показывает на них, на ее лице отчаяние. — Он найдет нас, Доната. Или Тиберио, или кто-то из Совета. Я должна разорвать все связи, если мы хотим начать все сначала.

Рука сильно дрожит, когда роюсь в сумочке и достаю пачку денег, которые дала мне Сара.

— Отлично. Возьми. Они тебе понадобятся. Для мальчиков, — они все еще мои братья, даже если я чувствую, что они отдаляются и оставляют меня в одиночестве.

Она качает головой.

— Мне это не нужно, Доната. У меня достаточно денег.

Удивленно смотрю на нее, вспоминая, как звонила ей из бара, и она утверждала, что у нее нет ни цента.

— Ты манипуляторша, лживая сука.

— Да. Я сделала то, что должна была, ради своих мальчиков. Я долго планировала наш побег, — тихо говорит она. — Прости меня, любовь моя, — она пытается погладить меня по щеке, но я отстраняюсь.

Уходя, бросаю последний взгляд в ее сторону и вижу, что она плачет, забираясь в минивэн. На ее гладких щеках остаются следы туши.

Хорошо.

Машина отъезжает, а она даже не оглядывается.