Развод. Ты (не) заслуживаешь прощения - Ари Дале Страница 4

Сосредотачиваюсь на дыхании.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Вдох…

Постепенно полностью расслабляюсь, даже не замечая, как накатывает дрема.

Мне снится темноволосый малыш. Он бежит по лужайке ко мне навстречу, широко раскрыв ручки. Приближается, приближается, приближается… Детский смех звоном колокольчиков отдается в ушах. Приседаю, ловлю малыша. Он обхватывает мою шею. Смеется. Сладкий запах маленького ребенка заполняет легкие. Прижимаю малыша к себе как можно крепче. Стараюсь стать с ним одним целым. Обещаю, никогда не отпускать…

— Людмила Сергеевна, мы приехали, — доносится грубый мужской голос.

Открываю глаза. Не сразу понимаю, что нахожусь в машине. Чувство потери сдавливает грудь, режет сердце, не дает нормально вздохнуть. Стискиваю челюсти, стараясь игнорировать болезненные ощущения. Моргаю Сажусь ровно. Смотрю в лобовое стекло и вижу затемненную стеклянную дверь, над которой висит вывеска “Кондитерская “Алена”. Я даже не заметила, когда машина остановилась. Перед глазами все еще стоит образ малыша, который преследует меня каждый раз, стоит только расслабиться.

— С вами все в порядке? — Павел бросает на меня бесцветный взгляд в зеркало заднего вида. На его обычно пустом лице мелькает тревога.

Понимаю, что он имеет в виду, только когда чувствую щекотку на щеке. Провожу по ней пальцами, смотрю на них — мокрые. Как обычно…

— Да, все хорошо, — вздыхаю полной грудью и выхожу из машины, не дожидаясь, пока водитель откроет мне дверь.

Ветер снова пробирается через тонкий барьер одежды. Но на этот раз мне совсем не холодно. Я заледенела изнутри. Направляюсь к входу кафе-кондитерской, которое принадлежит моим родителем. Но даже пары шагов не успеваю сделать, как дверь распахивается.

— Люда, как же я рада тебя видеть, — взбудораженная мама вылетает на улицу. Ее темные волосы и белый передник сразу же подхватывает ветер. — Ты слышала, что с Настенькой случилось? Это какой-то ужас!

Перед глазами моментально встает картина, как “Настенька” наливает мне “травяной чай”.

Глава 5

— Мама… — хочу остановить женщину-ураган, но она сама тормозит передо мной. Вглядывается в мое лицо и, видимо, не замечает боль, которая на нем отразилась.

— Не знаешь, да? — страдальчески вздыхает. — Настя в больнице. У нее нервный срыв случился. Представляешь? Тетя Лена сегодня позвонила. Плакала в трубку, — тараторит мама. — Она рассказала, что Настенька под капельницей. Оказывается, девочка в последнее время ничего не ела. Изводила себя. Бормотала, что все случившееся — ее вина. Нервное истощение. Это же надо…

Каждое слово мамы словно ножом втыкается в сердце, заставляя его кровоточить. Дышать становится все труднее. Жар агонии проносится по венам, вызывая воспоминания, от которых я стремительно стараюсь убежать. Перед глазами все расплывается. Вижу широкую улыбку “Настеньки”, когда та передавала мне чашку с “чаем”. Лукавый блеск в ее глазах. Невинное выражение лица.

Я ей доверяла, любила, считала родной. А она лишила меня самого дорого, что было в моей жизни.

— Мама! — обрываю тираду. — Я не хочу ничего о ней слышать! — отчеканиваю.

Ярость разливается по венам, жжет изнутри. Боль, которая никогда не пройдет, смешивается с гневом, представляя собой огнеопасную смесь. Кажется, стоит только чиркнуть спичкой, и все взлетит на воздух.

Тревога вмиг слетает с лица мамы… Она упирается руками в бока, смотрит на меня, поджав губы.

— Не знаю, что между вами случилось, но это уже перебор! — включает родительский тон. — Я тебя не так воспитывала! Вы же с пеленок дружили.

Ее слова больно жалят, красная пелена застилает глаза.

— Она спала с моим мужем и… — едва не выпаливаю правду, которую скрывала, не желая еще кому-то причинять такую же невыносимую боль, но мама взмахом руки меня прерывает.

— Ну и что? — вперивает в меня пристальный взгляд.

— Ну и что? — вскрикиваю, не веря своим ушам. — Серьезно?!

— Не кричи, — шипит мама, оглядываясь по сторонам.

Хватает меня за запястье. Тащит в кафе. Запах свежей выпечки ударяет в нос, стоит войти в помещение с затемненными окнами и бирюзовыми стенами.

Как только за нами закрывается дверь, мама отпускает меня. Разворачивается ко мне. По сравнению с улицей внутри темнее. Видимо, свет включат только к открытию — я слишком рано приехала. Но даже в полутьме вижу отливающие злостью карие глаза и глубокие морщины на лбу мамы. Именно так она смотрела на меня, когда я не хотела делиться игрушками с младшей сестрой, зная, что та их обязательно сломает. Осуждение во взгляде ни с чем не спутать.

— Я знаю, что ты пережила горе, но… — по тону понимаю, что меня ждет очередная нотация.

— Хватит! — теперь я обрываю ее.

Дышу часто, порывисто. В груди клокочет злость. Она бурлит под кожей. Рвется наружу, не могу ее сдержать. Не могу…

— Ты не знаешь, что я пережила, — судорожно вздыхаю, стискиваю кулаки. — Ты даже ко мне в больницу не приехала, когда я… — у меня снова не получается произнести два страшных слова вслух.

Обида за то, что мне пришлось заливаться горькими слезами на плече у чужого человека — понимающего доктора, которая оказала мне поддержку в тяжелое время, не покидает ни на секунду. Хочется кричать, метаться из угла в угол, желательно что-нибудь разбить, лишь бы объяснить маме, как мне не хватало ее присутствия в те ужасные дни. Мне нужно было, чтобы меня крепко-крепко обняли, утешили. Все, чего я хотела — почувствовать, что не одна. Но ни мужа, ни мамы не было рядом.

Слезы подступают к глазам. В груди печет. Дыхание спирает. Уже собираюсь спросить, почему мама не приехала ни в самый невыносимый день в моей жизни, ни позже, когда я находилась в “белой” комнате, но мама меня опережает.

— Я не хотела тебя беспокоить, — она заводит свою обычную шарманку, которой, похоже, оправдывается перед собой. Очередная волна разочарования разливается по телу. Я знаю, что услышу дальше. Что-то либо про моего мужа, либо сестру. Родители всегда ставили интересы Зои выше моих. — Тем более, у тебя Миша есть. — У меня едва получается сдержаться, чтобы не закатить глаза. — Вам нужно было побыть наедине. Его поддержка для тебя куда важнее, — мама так резко разворачивается, что даже ее силуэт размывается перед глазами. Она направляется к бирюзовому прилавку с двумя высокими витринами с десертами по бокам и полками у задней стены, заполненным свежеиспеченным хлебом.

Мама легко маневрирует между белыми столиками, расставленными по залу, заходит за стойку, вытаскивает из-под стойки небольшую бутылку воды, открывает ее и выпивает половину. Я же не могу сдвинуться с места. Не понимаю, почему думала, что мама меня выслушает, поддержит. Ей всегда было важно только то,