Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби Страница 39

— Без тебя я сгорю… — его голос дрогнул, а на глазах проступили слезы, — мне так стыдно… Я должен был разрушить эту комнату… Я… я смалодушничал… Я даже забыл о ней… Я так спиханул, когда нашел тебя там… Я дурак, Эли…

— Нет, Шахбан… Это твое прошлое. Оно всегда будет со мной. И у меня есть прошлое. Оно тоже всегда будет со мной… Ты всегда будешь оглядываться на тень женщины, которую любил и которая так сильно непроизвольно тебя ранила. Я всегда буду оглядываться на мужчину, которого я не любила, но который так сильно ранил меня своей любовью… Знаешь, что сказала мне мама перед смертью? Настоящее- это то прошлое, что не отпускает. Так вот и тебе, и мне надо понять и отпустить все то, что делает нас обожженными… Птица Феникс воскресает тогда, когда вся становится пеплом. Вот она, правда… И тебе, и мне, нужно вернуться в ту точку, где мы сможем крепко стоять двумя ногами в настоящем…

Он обнял меня и прижал к груди.

Я слышала, как дико бьется его сердце.

А еще мне казалось, что его губы бесшумно шептали в пустоту…

«Я тебя не отпускаю… Не отпускаю… Не отпускаю…»

И тогда я не знала, шептал ли он это мне или призраку своей жены, которая смотрела на нас из каждого угла этого дома…

Глава 35

Облака сегодня низкие и налитые, нависающие над землей так сильно, что пики гор их пронзают… Кажется, что сейчас тучи лопнут, как шарик, и прольются мелким дождем, который окрасит все вокруг в серый цвет.

Ливню точно быть. Воздух плотный, пряный, насыщенный. Переполненный уже ставшим навязчивым ароматом прелых трав, цокотом кузнечиков и жаркой влажностью. Совсем скоро разразится лето. Всеми своими яркими красками. Прекрасными, как красота юной девы рассветами и бархатными закатами, как зрелая страсть двух людей, который долго брели, чтобы найти друг друга…

А я ее нашел. Обрел ее… И снова потерял…

Почему потерял? Потому что дурак? Потому что она права и я правда не готов? Сабина была роковой? Не будет мне счастья после Сабины? Или же сам я себе напридумывал мнимых заборов точно так же, как огородил свой дом-крепость, свой склеп, свою темницу, в которую заключил и бедную дочь…

Подъезжаю ко вдовьему дому по гравию. В одном из маленьких окон горит тусклый свет. Там уже стоит машина полиции. Приехали на полчаса раньше меня.

Толпа людей, эмоциональные разговоры женщины в платках, односельчанок.

— Вай, амааан, — причитает одна из соседок, — когда видит мой джип, — вот он и приехал.

— Шахбан! — кидается ко мне сестра Патимат, — ты что такое творишь?! Они приехали и сказали, что забирают всех в отделение! Какое отделение, Шахбан?! Мы что, не родственники тебе?!

Я смотрю на нее с каменным лицом.

Патя, почему же ты стала такой злой и черствой? Неужели ничего не понимаешь?

— Ты не понимаешь, почему, Патимат? Почему тебя забирают в отделение? И твоих пособниц? Что непонятного? Потому что вы совершили преступление и тому было все село свидетелей.

Она шипит сейчас на меня как змея. С детства была у нее эта гадкая манера.

— Ях намус (прим. — совести у тебя нет)! Родная сестра я тебе! А ты меня в тюрьму! Никто в этом селе не пойдет против своих! Радикакой-то русской чужачки!

— Совести нет у тебя, сестра. Как и чувства вины не появилось. Что ж, тогда только так. А если не пойдут, то тоже ответят. За сокрытие преступления… Хватит уже прикрываться традициями и обычаями, когда вам удобно. Вот такие, как ты, и искажают понятия о чести и совести горцев. Такие, как ты, и делают так, что народ, писавший свою историю доблестью и самопожертвованием, воспринимается не иначе, как горстка дикарей, сребролюбцев и мерзавцев! Ты, Патя, ты порождение не горских пороков, а общечеловеческих! Неважно, в горах ты родилась или в центре Москвы, то, что ты прикрываешь лживым представлением о чести, на самом деле поганая, низменная, мелкая женская зависть!

Я слышу опасливый шепот вокруг. Вижу, как взрослые мужчины стыдливо опускают глаза в пол, как женщины пятятся назад, потому что правда бьет под дых. А я устал играть в эти нелепые игры. Удобная такая позиция. Когда им выгодно- они вспоминают про род и честь, когда невыгодно- творят, что хотят…

— Все, кто участвовал в попытке убийства Элизы, понесут наказание, Патимат. Я говорю это тебе как глава рода. Принимай это. Или от тебя отвернутся, ибо такого пятна на нашей чести нам не нужно. Ты же любишь про честь говорить. Вот давай тогда и правда поговорим о ней сообразно адатам (прим. — обычное право на Кавказе)!

Все замирают, хватая каждое мое слово.

Под восклицания и причитания бабенок сажают в автозак. Мы перекидываемся парой слов с Раджабом — старшим уполномоченным группы. Хороший человек. Далеко пойдет. Честный, справедливый и принципиальный. Его к нам из столицы отправили. Что-то он там с кем-то не поделил из-за своего характера стойкого. Ничего, горы таких только закаляют.

Когда всех участников кипиша с Элизой увозят, люди потихоньку рассасываются, из дома выходит и Лилиана.

— А меня почему не увезли? — спрашивает она с печальной усмешкой.

— Ты не участвовала в сожжении невинного человека…

Она кивает, отводит глаза.

— Зачем ты тогда впустила Мусу, Лилиана? Я же знаю, что ты не плохой человек. Уколовшийся, обиженный, но не плохой. И Рази это знает. Потому и прибежала к тебе. Все равно ты для нее родная кровь…

Она выдыхает и садится на лавку возле обветшалого дома.

Смотрю на нее. Совсем еще молодая ведь на вид. И так схожи черты с Сабиной. Более суровые, обостренные, но все равно одна порода. Она могла бы головы сворачивать и сердца пленять… А сама… словно бы от всего мира закрыта. Это я ее такой сделал? Тоже посадил в свой склеп, не дав ей права на счастье? И тут я виноват, факт…

— Я видела, что ты засматриваешься на нее. И знала точно, что ничего у вас не получится, Шахбан. А Муса ее любил. Все говорили. Не знала я, что он окажется таким садистом и психом. Думала, поговорят и примирятся. Он тогда еще вторую взять не успел. Патимат была уже в этом доме… Я решила,