Это по любви - Рина Райт Страница 33

— Скучала? — спрашиваю прямо.

Она кивает, облизывает губы — и этот жест проходит по нервам током, как всегда. Я сглатываю. Хочется притянуть её, вдохнуть этот знакомый, тёплый запах кожи. И — почувствовать вкус, который, кажется, уже снится.

— И я, Ника, — отвечаю честно. — Очень.

Я беру её за руку — тёплые пальцы, тонкое запястье — и киваю в сторону коридора:

— Отойдём на минутку?

Она кивает в ответ, так, будто сейчас это единственное правильное действие. Я открываю боковую дверь — тяжёлая, с тугим доводчиком, — и мы выходим из шумного зала в почти пустой коридор, лишь несколько человек стоят в конце коридора, которые не обращают на нас внимания. Тяну Нику в противоположную сторону и дергаю первую же попавшуюся дверь. Она с легкостью поддаётся. Полутемный кабинет, жалюзи плотно опущены, полосы света едва пробиваются по краям, на столах — стопки бумаг, папки с закладками, стулья отодвинуты неровно. Я проверяю взглядом пространство — пусто. Тяну Нику за руку, мы скользим в аудиторию. Локтем прикрываю дверь — доводчик глухо вздыхает. Забираю букет и диплом, кладу на ближайшую парту.

Дальше всё начинается само. Я тянусь к ней — не потому, что нужно что-то обозначить, а потому что невозможно иначе. Поцелуй выходит жадным: организм лихорадочно догоняет то, что держал две недели. На миг Покровская замирает, но я облизываю ее губы, прося впустить меня. И она впускает с тихим стоном, от которого у меня на секунду глохнут уши и напрягается пресс. Сердце бьётся до боли хлёстко, в пальцах — нетерпение, и они уже нащупывают край мантии. Чёртовы крючки цепляются то за ремешок часов, то за пуговицу пиджака, ткань шуршит о ткань. Приходится действовать осторожно, но быстро, и вместе с этим осторожность срывается на шёпот ругательства.

— Стой… — выдыхает она и прижимает мою ладонь к мантии, задерживая. — Тут миллион застёжек.

— Академические традиции придумал садист, — шепчу ей в уголок губ, и пока говорю, пальцы всё-таки находят рабочую петлю.

— Чтобы такие, как ты, мучились, — отвечает она и снова смеётся — коротко, как ток по коже.

Я качаю головой и просто задираю подол мантии вместе с платьем. Мои ладони скользят по нежной коже её бёдер — горячей, гладкой — и я вжимаю её к стене возле двери. Наклоняюсь, провожу кончиком языка по коже на шее — медленно, там, где пульс бьётся чаще. Ника обнимает меня за плечи, притягивает ближе, встаёт на носочки. Пальцами мягко отодвигаю тонкую ткань в сторону и погружаюсь в долгожданный жар. Покровская ловит ртом воздух, когда я задаю ритм двумя пальцами — уверенно, глубже, как делал уже однажды с ней в реале, и тысячи раз в своей голове.

Она прикусывает губу, пытаясь сдержать стон, и я перехватываю его, захватывая её рот поцелуем — глубоким, требовательным, жадным. Её пальцы царапают мои плечи, затем шею. Чувствую, как по её телу проходит дрожь — быстрая, сладкая. Близко, моя девочка.

Хочу удвоить ее удовольствие.

Опускаюсь на колени, ладонью задираю ткань выше. Целую внутреннюю сторону бедра — горячие поцелуи, всё ближе, не прекращая ласк пальцами.

Ласкаю языком и губами ее там нежно, но требовательно. Поднимаю взгляд — снизу вверх. Покровская смотрит на меня полуприкрытыми глазами, губы приоткрыты, вся дрожит. Волна сокращений накрывает её — я чувствую, как внутри всё сжимается и отпускает, как дыхание срывается на высокую ноту. Ника закрывает веки и откидывает голову назад, шапочка выпускника срывается и падает на пол. Я улыбнулся про себя, прикрываю веки на миг, чтобы не торопить — даю ей прожить свой пик до конца.

Потом останавливаюсь. Встаю, выпрямляюсь во весь рост, пальцами поправляю на ней платье и мантию — крючки не слушаются, я тихо чертыхаюсь, мы оба срываемся на лёгкий смех. Поднимаю с пола шапочку и аккуратно возвращаю ей на голову, ровняя угол.

У Ники горят щёки и глаза, она смотрит на меня слегка расфокусированным взглядом, дыхание тяжёлое, частое. Я ладонью проводя по её щеке — там, где всё ещё пульсирует тепло, — и на секунду просто держу её прижатой к стене, позволяя сердцу вернуться к ровному ритму.

Вдох — и выдох.

Смотрю в глаза. В них — ровно то, чего я хотел все эти дни. Желание и взаимность.

— Поздравляю с выпуском, — произношу негромко, удерживая ладонью её подбородок. — Ты была невероятно красивой.

Ника улыбается по-новому — мягко, чуть прикусив нижнюю губу, и шепчет:

— Спасибо. Не думала, что ты приедешь.

Мне хочется ответить, что иначе и быть не могло, что в любом случае нашёл бы способ оказаться здесь. Но за дверью уже слышны шаги и голоса — громче, ближе. Судя по всему, официальная часть закончилась, и люди расползаются по коридорам.

— Пойдём, — киваю, подхватываю букет и папку с дипломом со стола, — Тебя через минуту утащат фотографироваться.

Глава 30

Как только мы выходим из нашего укрытия, на нас накатывает университетский шум — плотный гул голосов, чьи-то восторженные крики, хлопки дверей, громкий смех, отскакивающий от стены.

Мелькают знакомые лица, среди которых парочка преподавателей с моих времён. Киваю проректору — тот отвечает короткой улыбкой, пока слушает одного из еще вчерашнего студента.

Покровская на секунду медлит, делает глубокий вдох, но её внимание привлекают подруги и она кивает в ответ, что сейчас подойдет. Девушки с интересом поглядывают на нас.

Ника хочет что-то сказать, но ее внимание отвлекает фотограф, который

кричит громко, четко и машет в сторону выхода:

— Господа выпускники, выходим на улицу, на свет! Общее фото!

Ника возвращает мне свой взгляд:

— Ты подождёшь?

— Да. Иди, — улыбаюсь, качнув букет в ладони. — Я покараулю твои цветы.

Покровская кивает и уходит быстрым шагом, шпильки отстукивают по кафелю, подруги увлекают её вперёд. Я провожаю взглядом: мантия на ходу чуть приподнимается, на миг мелькнут тонкие щиколотки, блеснёт лаковый каблук. В груди — тёплый, глупый приступ гордости: моя девочка. Ей бы по подиуму ходить, честное слово. Красивая до невозможного.

Я не тороплюсь, двигаюсь к выходу, пропуская поток мантии и квадратных шапочек. Пожимаю пару рук — знакомые преподаватели, с кем пересекались когда-то на мероприятиях попечительского совета. Светская дребедень включается сама собой.

Подходит проректор — мы с ним в своё время общались тесно: отец спонсировал университет, я пару раз выступал на их встречах.

— Как поживаешь, Никита?

— Всё отлично, работаю с отцом.

— Как поживает Александр Геннадьевич?

— В порядке, спасибо.

— Женился? — прищур с дружеской насмешкой.

Я улыбаюсь краем губ:

— Пока нет.