Киллер. Никому не отдам - Калерия Гумерова Страница 26

На лице проскользнула робкая улыбка. Я нежно коснулась подушечками пальцев каждого синяка, исследуя их форму, ощущая легкое покалывание под кожей.

Все вокруг делали вид, что меня не похищал киллер. Ни Эстер, ни папа больше не упоминали о нем, словно его никогда в моей жизни и не было!

— Благодаря им я знаю, что ты настоящий…

— Эсфирь, ты еще не встала? — услышала я голос отца за дверью и вздрогнула всем телом.

Он пару раз постучался, я резко отдернула ткань сорочки и в попыхах накинула сверху халат, натянула улыбку и открыла.

— Да, пап, только встала.

Он выглядел очень уставшим: темные круги под глазами, взъерошенные волосы. Даже еще не оделся…

— Ты в порядке? — заволновалась я.

После того случая в спальне мы с отцом так и не разговаривали. Эстер попросила меня не идти за ним тогда, сказала, у него тоже есть травмы.

Оказалось, папа испытывает чувство вины за то, что не смог сберечь мою маму от злых людей. Мои родители очень любили друг друга, я помню эти прекрасные дни и бережно храню в сердце, вспоминая в грустные моменты, когда мне плохо.

Но папа… Он не может справиться с этой разъедающей виной, особенно когда смотрит на меня и видит перед собой живую копию своей жены. Смыв с волос безумный розовый цвет, я стала похожа на нее еще сильнее, и эта схожесть, казалось, причиняла ему невыносимую боль.

Он смотрел на меня таким взглядом, полным раскаяния и невысказанной любви, что у меня самой защипало в носу, перехватило дыхание. Слезы хлынули из глаз прежде, чем он успел произнести хоть слово.

— Прости меня, дочка.

— Пап, — я бросилась к нему на шею и крепко обняла.

Руки отца притянули в ответ, отчего живот заныл от боли еще сильнее. Но я терпела… ради него…

— Ты так на нее похожа! Так похожа на Мари, — папа шмыгнул носом.

Тоже плачет.

— Такая же красивая, как и мама. Моя девочка, моя маленькая дочка! Я тебя сберегу и никому не позволю причинить вред! — он взял мое лицо в свои руки и поцеловал в лоб.

— Я не злюсь на тебя. Не плачь, пожалуйста, — его боль разрывала мне сердце.

Папа никогда не говорил о маме. При каждой моей попытке что-то сказать или спросить о ней, он кричал или просто уходил. А теперь… теперь было все по-другому.

Кажется, мы даже стали ближе, когда поговорили вот так, без всяких стен, как есть, обнажая свои чувства и показывая свои уязвимости.

— Я люблю тебя, Эсфирь! Моя звездочка!

— Я тоже люблю тебя, пап!

Он отпустил меня и поспешно вытер слезы кончиками пальцев, стараясь вернуть на лицо подобие прежней суровости.

— Там к тебе учительница пришла по рисованию.

— Хорошо, я оденусь и спущусь, — улыбаясь, целую его в щечку. — Спасибо, что поддержал мою идею насчет учебы.

— Моя принцесса получит все, что захочет.

— Не уверена, что получится поступить, но я хотя бы попробую! — говорю ему честно я.

— Получится, родная! Не сомневайся! — папа подмигивает мне и уходит.

С прекрасным настроением я собираюсь и спускаюсь вниз, чтобы познакомиться с учительницей, которая будет готовить меня к вступительным экзаменам. Если я успею за два месяца подготовиться, то смогу попробовать поступить уже в этом году!

Воодушевлённая, спускаюсь по лестнице и встречаюсь со строгим взглядом пожилой леди. Ее очки мне сразу не нравятся. Из-за них учительница похожа на злобную фею-крёстную. Очень злобную!

— Здравствуйте, я Эсфирь!

Она поправляет свои очки и оглядывает меня с ног до головы.

— Вы опоздали, юная леди!

— Извините, я проспала.

— Меня зовут Зинаида Рахманова, и у нас осталось всего лишь два часа, желательнее поторопиться!

— Да, конечно! — я указала ей рукой нужный путь.

Мастерская, в которой я работала, была оборудована не только под рисование. Здесь я занималась и лепкой, и вышиванием, и мозаикой. Повсюду висели мои творческие работы, на которые с порога уставилась Зинаида Рахманова.

— У вас есть потенциал, но над стилем надо еще работать и работать, — сложив руки за спину, она расхаживала, изучая стены. — Нет понимания основ, мазки неуверенные, какие-то хаотичные. Свободный стиль не всегда приводит к успеху! Не уподобляйтесь современным циркачам, которые называются художниками, а вместо кисточки используют бюст или пятое место! — она опустила очки на переносицу и посмотрела на меня с прищуром. — Надеюсь, вы не из их числа?

— Н-нет! — сглотнув, неуверенно ответила я, не совсем понимая, о чем женщина говорит. — Может, приступим?

Мне не терпелось начать. Я хотела доказать Зинаиде Рахмановой, да и самой себе, что чего-то стою. Но научиться рисовать «правильно», как она выражалась, чтобы через академический стиль выразить тот хаос, что творился у меня в душе, оказалось не так-то легко. Да и сама Зинаида Рахманова оказалась настоящим цербером.

Все два часа я рисовала бесконечные натюрморты с яблоками, сливами и грушами, которые точно будут сниться мне в кошмарах!

Потом мы решили все-таки продлить наше занятие, потому что я оказалась «запущенной» по ее мнению. Следующие два часа она заставляла меня мучить гипсовые головы, вырисовывая каждый проклятый завиток их волос. Штриховка, светотень… Боже, как же это было скучно!

Мои пальцы немели, а сердце рвалось на свободу, к экспрессии, к тому безумному танцу красок, который жил внутри меня. Я любила свободный стиль, и в этом была моя изюминка, моя уникальность, а Зинаида Рахманова пыталась загнать меня в рамки академических канонов.

После первого урока, едва попрощавшись с Рахмановой, я, расстроенная, словно выжатый лимон, поплелась в свою комнату. Хотелось забиться в угол и выть от бессилия. Это, в принципе, я и собиралась сделать, пока случайно не заметила красную коробку, оставленную кем-то на подоконнике.

Смахнув слезы с ресниц, я подошла поближе и взяла ее в руки. Это оказалась малина в шоколаде!

В этот момент мне так хотелось кому-нибудь нажаловаться на свою проблему, но вместо этого я напала на сладости, которые взялись не пойми откуда в моей комнате. Я плачу и ем, ем и плачу, не в силах остановить этот поток слез и заедание горя.

— Эсфирь? Что случилось?

Не знаю зачем, но я прячу коробку под кровать и быстро вытираю рот от шоколада. Потом вспоминаю, что уже