Цветы барбариса - Стелла Майорова Страница 26

А я теперь словно мотор, у которого отсырела проводка. Работает, но может бахнуть в любой момент.

Провернул ключ в замке. Хлопнул ладонью по двери — она скрипнула и сдалась.

Как я.

Как все во мне сегодня.

Вошел — и мир сразу заглох.

Тишина, как в мертвом двигателе: вроде все на месте, а не заводится.

И сердце будто без искры.

Она стояла у выхода.

На ней моя куртка. Джинсы тоже мои.

А в глазах вся ебаная катастрофа, которая сегодня случится.

Я не двигался. Как заглушенный мотор: теплый еще, но уже не работает. Только непроизвольно наклонил голову, рассматривая ее наряд. Футбольные бутсы? На дворе декабрь, девочка.

Можно было не спрашивать, куда она собралась. Все было понятно по ее лицу. Щеки стали красные, волосы выбились из-под капюшона, когда она испуганно дернула от двери, словно пойманная с поличным.

Вот как, значит.

Ощущение — как будто под капотом что-то хлопнуло, и пошел дым. Тот самый момент, когда машина еще едет, но ты уже знаешь: дальше — пиздец.

Я щелкнул по капюшону — тот упал ей за спину. Хотел видеть ее лицо. Молчала. Готовилась защищаться. Только губы жала, будто больно.

А мне? А мне будто коленвал в грудаке провернуло. Я сжимал связку ключей в кулаке до боли.

Я не злился на нее. Я по ней тосковал. Глядя в глаза тосковал.

Я швырнул ключи на тумбочку и стянул ботинки, следом куртку. Пытался понять, как быть с ней. Она стояла в нескольких шагах и наблюдала, что я стану делать.

Я и сам не знал. Остановлю ее сегодня — сбежит завтра. Она все равно уйдет.

Я выдохнул и выпрямился. Мы стояли в полутемном коридоре и смотрели друг на друга.

— Ты так замерзнешь, — прохрипел. Голос как наждачка.

Вот и все, что я смог сказать. Я не понимал, что в ней. Только видел, как в огромных глазах появляются слезы.

— Куртку хоть возьми, — сказал сухо, как перегретый антифриз. Сдернул свой пуховик с крючка, сорвал петлю, швырнул на тумбочку. Она не шевельнулась, только уронила капли по щекам. Я упер руки в бока и выдохнул. Не хотел нападать, но меня разрывало на части. — Ну че ты стоишь?

Она смахнула кулаком слезы. Как обиженный ребенок упирала в меня свои огромные глазищи. Я кивал. Механически. Как стрелка на приборке, которая вот-вот залипнет.

— Я ж тебя не держу. Я тебя не звал, ты сама пришла, — сжал челюсть. Она все еще молчала. Ухмыльнулся. Криво. Как треснувший блок цилиндров: держится, но в любой момент треснет до конца. — Лучше сдохнуть, чем со мной?

Вот и все. Вот она — трещина. Пошла по корпусу. Слезы упали по ее раскрасневшемуся лицу.

Пусть валит, Ром. Отпусти.

— Почему ревешь? Потому что испортил твой побег? — у меня пальцы колотились, пришлось сжать в кулаки.

— Ты хороший, Рома.

— Ой, блядь, — я заржал. Горько, хрипло. Потер лицо. — Лучше вали сразу, — я дернулся и распахнул входную дверь, шлепнув ее о стену в подъезде. Бабах, как в лобовуху прилетело. — Не иди потом ко мне, когда очередной папик переломает тебе кости, — я сжал зубы.

— Не приду, — она медленно подошла ко мне. Голос тихий, слабый. Мотор внутри дергался от нее такой. — А если приду, ты прогони, — она поджала губы и пыталась не плакать. — Прогонишь? — она встала у моей груди и смотрела в глаза. Ненормальная.

Я покачал головой. Медленно, будто в воду погружался.

— Потому что хороший, — она приложила ладонь к моей щеке, я отнял.

— Не хороший. Не хочу быть хорошим, заебало. Хочу быть падлой и мразью, — я вдруг заорал, но тут же себя одернул. — Трахать тебя и не дохнуть от вины.

— Ты не сможешь так жить, — она опустила лицо.

— Ты можешь, а я не могу?

Она вскинула на меня глаза. Не знаю, что на меня нашло, у меня под кожей будто ток блуждал. Я только что назвал мразью женщину, которую пытаюсь уговорить остаться в моей жизни. Казалось, сейчас мне прилетит по морде.

— Да, Ром, я могу. Потому что я бесчувственная сука, которая трахала чужого мужика в душе, — слезы текли уже по ее дергающемуся горлу.

— Почему тогда эта бесчувственная сука сбегает от меня в соплях? — я сглотнул.

— Потому что не хочу делать из тебя себе подобную мразь! — она заорала, задыхаясь от слез.

— Давай я сам о своей совести подумаю! — я тоже срывался. Мы точно наговорим лишнего. — Ты спала с женатиками, отлично, для тебя ж ничего не изменится! — я ядовито развел руки в стороны. Я не хотел ее обидеть, просто не мог заткнуться. — Я еще даже без штампа в паспорте, — я поднял правую ладонь и подергал безымянным пальцем.

— Я не буду с тобой спать, — шипела сквозь зубы.

— Вот как, а что со мной не так? — у меня кожа нагревалась от какой-то беспомощной ярости. Мне не выиграть эту битву, не заставить ее остаться. — Плохо трахаюсь? — я шагнул к ней и вскинул брови. — Я знаю, что тебе было хорошо, не вчера родился. Ааа, деньги. Я не стану платить тебе за секс, в этом все дело?

Ее губы подрагивали от обиды.

— Зачем ты все это говоришь, Ром? — она поморщилась. Тихая такая, поверженная. Глотка сжалась.

— Не отвечай вопросом на вопрос, — я порвал расстояние. Подошел. Сердце барабанило. — Я тебя спросил, почему? — я не отступал.

— Почему не буду твоей любовницей? — она нервно ухмыльнулась и вытерла щеки. — Потому что не хочу, — она приблизила лицо и сверкнула глазами. Наказывала.

— Почему? — я наклонился, почти коснувшись ее своим лицом. Все внутри горело. — Не бойся, говори, я мальчик взрослый.

— Не буду я ничего говорить! — уже вопила, психованная.

— Не выпущу, пока не скажешь! — я тоже повысил голос. Она смотрела прямо и с вызовом. Сука, эти глаза, острые, как гвозди в покрышке. — Ну!

— Я не хочу делить тебя с ней!!! — она заорала, захлебнувшись слезами. Сорвалась, и я увидел в ней то, что зудело во мне самом эти дни рядом с ней.

Да, сука.

Любовь.

Вот такая уродская, но наша.

И все к херам перевернулось.

Ей было больно. Из-за Янки. Из-за меня. Ей пиздец как было больно.

От этого она пыталась свалить.

И я прилип к полу.

Пока я раздуплялся — она рванула. Мимо меня, по коридору, будто из горящего гаража. Сработала на инстинкт.

Я тоже.

Хват — и уже оттягивал обратно, вглубь. Она дралась. Пиналась. Стучала руками. Как перегретая проводка — искры, удары, визг.