Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская Страница 2

«Дешевый гель для душа из супермаркета», — хочется мне огрызнуться, но слова застревают в горле. Потому что он смотрит на меня так, будто этот запах — самое диковинное и прекрасное, что он чувствовал за последние годы.

Бой курантов. Мы молча чокаемся. Я выпиваю бокал почти залпом. Жидкий огонь растекается по жилам, согревая изнутри. Кофе тихо журчит, наполняя чашки.

Внутри идет война. Голос разума кричит: «Уходи сейчас же! Не смей растаять перед ним!». Но есть другой голос. Тихий, задыхающийся от желания и одиночества, которое я ношу в себе столько времени. «Почему бы и нет? — шепчет этот голос. — Это всего лишь одна ночь. Волшебная новогодняя сказка с красивым незнакомцем. Подарок себе. Никто никогда не узнает».

После второго бокала внутренняя стена дает трещину. Свет становится мягче, его улыбка — менее отстраненной, а прикосновение его пальцев, когда он берет у меня из рук пустой бокал, — электрическим разрядом, идущим от запястья до самых пяток.

— Кофе, кажется, остыл, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, незнакомо.

— К черту кофе, — отвечает он, приподнимая мой подбородок и заглядывая в глаза. И его руки уже на моих плечах, твердые и властные.

Больше не было слов. Было только ощущение. Его губы, сначала исследующие, потом требовательные. Его язык со вкусом смеси виски, шампанского и обещания. Его руки, сжимающие мои бедра, поднимающие меня, чтобы усадить на холодную столешницу кухонного острова. Я чувствую жар его ладоней.

Он срывает с меня свитер, и холодный воздух квартиры обжигает кожу. Но следом приходит его тепло, его рот, его поцелуи, оставляющие влажные следы на шее, ключицах, груди. Я вскидываю голову, цепляюсь пальцами за его волосы, позволяя чувствам накрыть себя с головой. Это не любовь. Это что-то древнее, животное, восхитительное в своей откровенности.

Он несет меня в спальню — так же безликую, как и гостиная. И там, среди белоснежного белья, он сбрасывает с себя всю холодную сдержанность. Он нежен и груб, медлителен и стремителен. Он заставляет мое тело петь на незнакомом языке, открывать давно забытые аккорды желания. Я теряю счет времени, забываю собственное имя. Есть только он — его запах, его вес, его низкий стон у меня в ухе, когда мир, наконец, взрывается вспышками белого света.

После он засыпает почти мгновенно, тяжело опустив руку мне на талию, притянув к себе. Обняв как собственность. Завоеванный трофей.

Именно это движение, это обладание, возвращает меня в реальность.

Тишина. Только его ровное дыхание. Я лежу, смотря в потолок, а внутри меня нарастает ледяная волна ужаса. Что я наделала? Кто я после этого? Девушка, которую купили за пятьдесят тысяч и бутылку шампанского?

Я аккуратно, сантиметр за сантиметром, высвобождаюсь из-под его руки. Он что-то бормочет во сне, но не просыпается. Я собираю свою разбросанную одежду с пола, дрожащими руками натягиваю ее. В дверном проеме оборачиваюсь. Он спит, и в полусвете, падающем из окна, выглядит почти беззащитным.

Прощай, принц из волшебной новогодней сказки! Завтра ты меня не вспомнишь.

Я выскальзываю из квартиры, как вор. Я не беру его деньги. Достаточно того, что я, как шлюха, отдалась этому красивому самцу, даже не узнав его имени.

Стыд от случившегося смешивается с восторгом от наслаждения, которого я никогда до этого не испытывала. Мой первый и последний парень, который три года назад обещал любовь на всю жизнь, оказался коллекционером студенческих побед над девчонками. Я тогда чувствовала себя использованной игрушкой. А сейчас? Я сама себя продала в одну ночь.

И как я умудрилась влипнуть в очередную ненормальную ситуацию, только в тысячу раз более позорную?

В лифте ловлю свое отражение — запыхавшееся, с сияющими и одновременно полными ужаса глазами. Спуск кажется бесконечным.

На улице снова бьет снег. Он смеется мне в лицо. Я бегу по пустынному тротуару, и каждое прикосновение ткани к коже напоминает о его ладонях. Это был подарок. Это была ошибка. Это было что-то невероятное. Это было унизительно.

Я не помню, как оказалась дома. Помню только, как встала под горячие струи душа, пытаясь смыть с себя этот запах — шампанского, дорогого парфюма и собственного унижения.

А утром я увидела на смартфоне Лизы уведомление о переводе. Не только чаевые. Еще одна сумма, в два раза больше той, которую я не взяла. С пометкой: «За кофе».

И тогда меня вырвало. От стыда, от гнева, от жгучего, сжигающего все внутри ощущения, что он был прав. Он купил эту ночь. А я — продала.

Глава 2. Дамир

Тишина.

Она гудит в ушах после того, как я оборвал связь. Экран ноутбука потемнел, отразив мое искаженное лицо. Отец исчез. Его последние слова — «безответственный романтик» — все еще висят в стерильном воздухе квартиры, как ядовитый газ.

Безответственный. Романтик.

Он произносит это как приговор. Как диагноз. Потому что я отказался от слияния с его немецким партнером, который видит в людях расходный материал. Потому что я осмелился говорить о лояльности команды и долгосрочной репутации. Для отца это слабость. Сентиментальность. Русская болезнь, доставшаяся мне от матери.

Кая Озкан. Мой отец. Не человек — континент. Глыба, отбрасывающая тень на всю мою жизнь. Владелец турецкой сети отелей «Demir Group», которую выковал еще мой дед. Сталь. Именно в честь деда и этого несгибаемого металла меня и назвали — Демир. Это не имя, это фамильное клеймо. План на жизнь, отлитый в двух слогах.

Моя русская мать, сломавшаяся под тяжестью этого наследия, после развода сбежала со мной обратно в Россию. Её тихий бунт выразился в паспортном столе: она отсекла «и» и сделала из меня более славянского Дамира. А вместо звучного Озкан дала свою девичью фамилию — Рудин. И для окончательного разрыва со страной моего рождения — отчество своего отца. Александрович. Демир Озкан стал «почти русским» Дамиром Александровичем Рудиным. Защитная окраска. Камуфляж.

Отец, человек старой закалки, считавший семью, даже распавшуюся, делом чести, обеспечил ей безбедное существование и моё безупречное содержание. Так у меня с детства выработался собственный, чёткий миграционный график: учебный год в Москве, все каникулы — в Стамбуле или Анталье. Я был идеально разделённым активом. Полукровка по крови, билингва по языку и законченный прагматик по мироощущению.

Ирония в том, что московская половина моей жизни оказалась единственным пространством, где мое смешанное происхождение не стало мишенью. Ни в элитной школе, ни в престижном вузе. Отчасти — благодаря положению матери, которая, имея за спиной финансовую мощь отца,