Бывшие. Скандальная беременность - Марьяна Громова Страница 17

Молчим.

А нам не о чем говорить!

Обсуждать то, что произошло? Глупо.

Ругаться и вспоминать прошлые обиды? Бессмысленно.

А планы строить эти же самые обиды и не позволяют.

Лифт открывается.

И мне так горько-горько становится! Прям вот до слез!

Потому что сейчас я выйду, сяду в такси и уеду и… больше никогда уже не повторится это! Наша нечаянная близость, наше безумие… А я его всё еще люблю! И как бы ни болело от обиды и боли раненое сердце, как бы ни хотелось гордо выпрямить спину и сделать вид, что мне безразлично, я всё еще счастлива только рядом с ним…

— Вера, — шагает наперерез, перекрывая собой выход. Теряется, словно хотел что-то сказать, но вдруг упустил мысль или не может решиться. Это так не свойственно Фомину, что даже странно слышать! Разводит руками, вздыхает. — Мне нечего сказать, Вер! Кажется, уже всё сказал. И прощения просил. И в любви признавался. И не врал! Честное слово, ни словом не врал тебе — я и раскаиваюсь, и люблю… Не могу тебя силой удерживать рядом с собой. Хотя, — улыбается грустной улыбкой. — Честно скажу, хотел бы как угодно, пусть и силой! Живи и будь счастлива, Вера. Но помни, что я тебя буду ждать всегда. И, пожалуйста, пожалуйста! Приходи! Как угодно — на время, на минутку, навсегда… Я буду ждать!

Я не помню, как я выхожу из подъезда. Не помню, как сажусь в такси и доезжаю до дома.

У меня перед глазами так и стоит картинка — его глаза, полные боли!

А в ушах так и звучат эти слова!

Ах, Вера, Вера! Это всего лишь слова…

Входящий звонок от Маши раздается в тот момент, когда я выхожу из такси.

Сажусь на скамейку возле дома. Вокруг — ни души, и света ни в одном окошке уже нет. И даже у нас нигде не светится мамин торшер. Странно — мамы дома нет… Обычно, во сколько бы я ни возвращалась, она не спит — ждет, вяжет свои бесконечные носочки или коврики для ванной.

Два часа ночи, мамочки!

У Маши точно что-то стряслось!

Отвечаю.

— Да! Машенька, что случилось?

— Вера Ивановна, — тараторит она в трубку. — Вы простите, что я так поздно звоню! Разбудила вас наверное!

Ох, Маша, я еще даже и не ложилась…

— Маш, всё в порядке. Я еще не спала.

— Вера Ивановна, мне посоветоваться надо…

И замолкает, видимо, не уверенная, что нужно продолжать. А у меня сердце сжимается от тревоги и… радости! Потому что она со мной решила посоветоваться! Со мной! Мне позвонила ночью! Это дорогого стоит! Значит, доверяет. Значит, нуждается во мне!

— Машенька, рассказывай! Или, если хочешь, я вообще сейчас к тебе приеду!

Ах, да! Машина же возле офиса осталась! Я ж в больницу к маме с Фоминым уехала…

— Нет-нет, что вы! Поздно уже! Просто Семён приходил…

Боюсь задавать наводящие вопросы, чтобы не выдать то, что я в курсе насчет Семёна! Страшно, что ее доверие ко мне, такое неожиданное, вдруг испарится — тогда уж точно мне его никогда не восстановить!

Но она молчит, и я не выдерживаю:

— Вы поговорили?

— Да. Вера Ивановна, он клянется, что любит меня. И он… про ребенка узнал! Ругался, что я не сказала. И еще сказал… Что… В общем, что готов ребенка забрать и сам его будет воспитывать, если я об аборте думаю…

Я даже могу представить, как именно мой взрывной и несдержанный сын это всё говорил бедной девочке! Уверена, что орал и оскорблял! И гадостей высказал немало. — Он уехал, а я…

Наревелась, наверное. А потом, так как позвонить больше некому, решила набрать мне, чтобы на него пожаловаться…

— Подумала. Что он, получается, хочет этого ребенка…

Мое сердце, тревожно бьющееся в груди, пропускает удар.

— А еще он говорил, что не изменял, что его обманули, а на самом деле он просто напился и уснул, и ничего с той девушкой у него не было! Я, конечно, в такую откровенную ложь не очень-то верю. Но вдруг? Вдруг так и есть? И что тогда получится? Что я по собственной глупости, из-за собственной гордости, всё разрушу?

Выдыхаю.

— Что мне делать, Вера Ивановна?

— Машенька, делай то, что подсказывает тебе сердце! — советую с чистой совестью. — Хочется простить — прощай! Мне он рассказал ровно то же самое, что и тебе! Неужели посмеет врать нам обеим? И знай, я… всегда тебе помочь готова! И с ребеночком, и просто… И я на твоей стороне. И сейчас и потом буду!

Это нелегко сказать. Потому что сын у меня один. И я его очень люблю. Но… И внуков у меня тоже нет! А я хочу, чтобы этот малыш родился и жил! И я хочу, чтобы эта девочка, обиженная, но любящая, была счастлива. — Ну, вот как я его теперь прощу, — начинает плакать она. — Я столько всего наговорила ему. И что ненавижу его! И что никогда не прощу! И что на порог не впущу! И про аборт! Я уже всем рассказала, что мы разводимся и какой он козел!

Что-то эта ситуация мне напоминает…

Вздыхаю.

21 глава. Мать и мачеха

Сижу на кухне у Маши. Пьем чай с пирожными, забив на фигуры.

На кухне чистота. Я очень стараюсь не смотреть по сторонам и не отмечать про себя то, что невольно цепляет глаз! Разве ж я не понимаю? Я когда с Фоминым развелась, до самого маминого переезда ко мне вообще об уборке не думала! Ну, смысл квартиру драить, если жить не хочется⁈

— А мне вот и пожаловаться некому! — возмущается она. Не плачет, не жалуется, а возмущается! Я считаю, это — хороший знак. Потому что может означать только одно — девочка вышла из депрессии и начала думать, как жить дальше! И, вероятно, уже и сама приняла решение, просто это решение теперь нужно как-то оправдать… — Мама твердит, чтобы бросала его, разводилась и не думала прощать! А я вот думаю… ребеночек же… Ему отец нужен!

Хорошее оправдание. Открываю рот, чтобы согласиться, но закрываю его снова. Я — сторона заинтересованная, мое отношение к ситуации Маше и самой понятно.

Вот интересно, если бы Семён был ребенком, когда Фомин пошел налево, как бы я поступила?

При мысли о нем что-то сладко и болезненно сжимается в душе. Сволочь же! Сволочь! Снова отравил своим ядом… А я, дура, поверила!

— А Фомин,