Танец против цепей - Алиша Михайлова Страница 15

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые гири. Ольга сжала пальцы на ткани пальто — единственное движение, которое она могла себе позволить. Внутри все оборвалось: “Это, конец”.

“ Дура, бестолковая дура…, — метались мысли, — Надо было ехать к Лизе. Или к маме. Хоть куда-то…”.

Но теперь пути назад не было. Она стояла посреди этой удушающей тишины, зажатая между ослепительным светом лампы и темными углами комнаты, которые подступали все ближе, сужая пространство до крохотного островка, где она один на один с его холодным, немигающим взглядом. Ольга попыталась собраться с мыслями, найти хоть какое — то оправдание:

— Может... они ошиблись…, — тихо, почти беззвучно прошептала она, отчетливо понимая, как фальшиво это звучит.

— Ошиблись? — повторил Михаил, поднимаясь с места не спеша.

Два шага — и он уже дышит с ней в одном ритме. Слишком близко. Как всегда.

Воздух между ними сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Ольга почувствовала, как его дыхание касается её щеки — ровное, размеренное, контрастирующее с её собственным, прерывистым, сбивчивым. Он не прикасался к ней. Не нужно. Его близость сама по себе была наказанием — лишала воли, превращала в загнанное животное, которое чувствует дыхание хищника у самой шеи.

— Ты правда думаешь, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — что я поверю в эту глупость?

Ольга открыла рот, чтобы сказать что — то, что угодно, лишь бы разорвать этот удушающий контакт, — но слова застряли в горле. Любые оправдания сейчас казались жалкими, беспомощными, как попытка остановить лавину голыми руками.

Михаил слегка наклонил голову, всматриваясь в ее лицо.

— Чем это от тебя так разит? — прошептал он, и его губы опалили кожу у виска.

Мужчина глубоко вдохнул, вбирая запах ночного города, ощущая вихри ветра в волосах и едкий шлейф чужого мужского парфюма с нотками бензина. На мгновение замер, словно смакуя детали, а потом в его глазах вспыхнуло то, от чего кровь стыла в жилах: холодное торжество охотника, уловившего след.

— Мотоцикл, — произнес он, и в этом слове не было вопроса. Только утверждение, жесткое и безоговорочное, — Как интересно… Завела себе нового водителя?

Он впился пальцами в ее подбородок, заставляя поднять голову. Хватка была железной — кожа под его пальцами побелела, а там, где надавливали костяшки, уже зарождалось пульсирующее ощущение боли.

— Он тебя хоть трахнул как следует? — прошипел Михаил, — Или только по ветру прокатил, как последнюю шлюху?

Ольга почувствовала, как унижение подкатило к горлу — тягучей, едкой волной, от которой перехватило дыхание. Она рванулась, пытаясь освободиться, но Михаил лишь сильнее сжал пальцы, фиксируя ее лицо в безжалостном захвате.

— Отпусти….

Он рассмеялся — беззвучно, одними губами. Холодный, режущий смех, в котором не было ни капли веселья.

— Смотри-ка, заговорила, — процедил мужчина, медленно качая головой. В его взгляде читалась насмешка, почти презрение, — Думаешь, теперь нашла защитника и можешь мне перечить?

Он сделал шаг вперёд, загоняя её вглубь прихожей.

— Запомни: ты — моя. Как эта люстра, как этот паркет. И я ни с кем делить свою собственность не намерен.

— Я не собственность, — вырвалось у нее в отчаянном порыве.

— А кто ты? — он приблизился вплотную, нависая над ней, и произнес ровным, леденящим тоном, — Нищая духом тряпка, которую я подобрал из грязи. Думаешь, нацепила дорогие вещи и вдруг стала кем — то? — его пальцы впились в ткань у самого плеча, — Все это маскарад. Дорогая ткань, модные вещи… Пустая оболочка. Как и ты сама.

Резкий рывок и ткань не выдержала: раздался сухой треск, и по передней части блузки побежала неровная прореха, обнажая кружевное белье и полоску бледной кожи. Он дернул еще раз, с явным удовольствием наблюдая, как тонкая материя поддается его силе, как рвутся швы, как осыпаются клочки ткани.

— Прекрати! — воскликнула Ольга.

Ее голос прозвучал чуждо, надтреснуто, будто принадлежал не ей. Он сорвался на хриплый полувздох, отозвавшийся болью в пересохшем горле. Она почувствовала, как дрожат губы, как слова застревают где — то между сознанием и речью, превращаясь в бессвязный шепот.

— Ты забываешь, кто ты, — процедил Михал, — Я напомню.

Он развернул Ольгу спиной к себе и вдавил в стену. Ее ладони судорожно заскользили по холодной плитке, пальцы пытались зацепиться за малейшие неровности поверхности, будто искали точку опоры в этом обрушившемся безумии. Она дергалась, извивалась, кричала, но его рука на горле не ослабляла хватку — не душила, но давила ровно настолько, чтобы каждый вдох превращался в мучительную борьбу.

— Думаешь можешь просто уйти? — его голос опустился до шепота, — Ты принадлежишь мне. Ты существуешь, лишь потому, что я позволяю.

Второй рукой он рванул остатки блузки. Ткань, уже истерзанная, окончательно поддалась: раздался сухой треск, за которым последовал звон — пуговицы, словно крошечные металлические слезы, разлетелись по полу, отскакивая от кафеля.

Ольга попыталась закричать, но крик тонул в гуле крови, стучащей в висках. Мысли путались.

— Нет! — выдохнула она, — Я сказала нет! Не прикасайся ко мне! Я не хочу!

Грубые мужские руки неумолимо исследовали ее тело, каждое прикосновение отзывалось жгучей болью. Михаил резко вдавил ее в стену, словно пытаясь стереть саму ее сущность. Его поцелуй был как клеймо: жесткий, беспощадный, лишающий воли. А руки… руки не останавливались, настойчиво пробираясь сквозь боль к самой сути ее сопротивления.

— Твоё «хочу» меня не интересует, — мужчина рывком оторвал её от стены, грубо схватил за волосы и потащил за собой.

Вскрикнув от пронзительно боли, Ольга зажмурилась, зубы непроизвольно сжались. Слезы обжигали глаза, душили, но она из зао всех сил держала их внутри, не давая им пролиться. Тело дергалось в отчаянной попытке вырваться, однако железные пальцы не ослабевали. Кожа пылала, каждая мышца сводила судорогой. Она цеплялась за воздух, её ноги бились о дверной косяк, о ножку стула — тупые, глухие удары, которые почти не чувствовались сквозь адреналин и ужас.

— Куда?! Отпусти! — женский крик был полон животного страха.

С размаху, не давая опомниться, Михаил швырнул ее на кухонную столешницу. Спина врезалась в холодный, жесткий пластик — резкая, колющая боль пронзила поясницу, отдаваясь пульсацией в позвоночнике.

— Я всегда мечтал трахнуть тебя именно здесь, — произнес он хриплым, но на удивление ровным голосом, будто раскрывал тайну, давно хранимую мечту, — По-грязному. На этом столе, где ты готовишь еду, притворяясь примерной женой.

Он навалился на нее сверху, лишая возможности двинуться. Грубое колени впилось в бедра, насильно раздвигая ноги.

— А теперь, — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха, и прошептал