Одержимость - ХС Долорес Страница 40

Конечно, семья Софи – это «старые деньги» и никто против нашего брака возражать бы не стал, но… – Взгляд его темных глаз скользит по мне. – Думаю, сейчас ты уже поняла, что на людей мне плевать. И большинство людей… их присутствие или отсутствие для меня ничего не значат. В лучшем случае они – обязанность. В худшем – проблема, с которой надо разобраться.

Он не произносит этого вслух, но мне и так понятно.

Худший вариант – то, что случилось с Микки.

У меня куча вопросов, начиная с «Что натворил Микки, чтобы попасть во вторую категорию?» и заканчивая «Как мне избежать подобной участи?».

– К тому же, – продолжает Адриан, – мне глубоко плевать, найду ли я для себя подходящую партию, только чтобы порадовать семью. Мои амбиции простираются намного дальше, чем полгода провести на Санторини и спускать трастовый фонд, напиваясь узо[7].

– Уверен? Как по мне, звучит отлично.

Адриан снова закатывает глаза.

– Для тебя – может, и так. Но я собираюсь стать врачом.

Я не могу сдержаться и прыскаю от смеха.

– Да ты издеваешься.

Он выгибает бровь.

– Вовсе нет.

– Да ты только что заявил, что тебе плевать на людей. Уверен, что хочешь заниматься спасением их жизней?

Теперь понятно, зачем ему в комнате столько медицинских справочников, но все равно сама идея кажется совершенно абсурдной.

– Тут речь не о том, чтобы помогать людям. Если бы только это, я бы просто выписывал им чеки, сидя в кабинете отца в пентхаусе. Меня привлекает объективность медицины. Неважно, кто ты в реальной жизни. На вскрытии, под кожей, у всех одна и та же бренная плоть: мышцы, кровь, нервы. Мне это нравится. И еще нравится осознавать, что на короткое время чужая жизнь зависит от того, насколько умело я обращаюсь с холодным металлическим скальпелем.

Не уверена – то ли его слова, то ли мрачность в тоне голоса вызывают у меня дрожь.

Я думаю, то, что его амбиции направлены на восемь лет обучения в медицинском, – хороший знак.

Одному богу известно, каких дел бы он натворил, если бы полгода пьяный валял дурака на Санторини.

Только Адриан мог рассказать об одной из самых благородных профессий в мире как о работе, идеально подходящей для серийных убийц и адреналиновых наркоманов.

Хуже всего то, что я легко могу представить его хорошим врачом. Даже больше чем хорошим. Отличным. У него для этого всего в избытке: ум, точность движений, обаяние, – если, конечно, он действительно собирается спасать тех, кто окажется на его операционном столе.

– А что насчет тебя? – спрашивает Адриан.

– Что насчет меня? – Холодный ветер треплет мне волосы, и я заправляю их за уши. Лицо уже пощипывает от холода.

– Какие у тебя планы на будущее? – Кажется, в отличие от школьного консультанта, ему действительно интересно.

Внезапно смутившись, я нервно потираю затылок.

– Я хочу поступить в Пратт. Надеюсь, что аттестат Лайонсвуда в следующем году поможет мне получить там приличную стипендию.

– А потом?

– Я получу степень по искусству обзаведусь полезными связями, перебьюсь какими-нибудь дерьмовыми подработками, пока не смогу полностью посвятить себя творчеству и начать зарабатывать на этом.

К моему удивлению, он не смотрит на меня так, как большинство: как будто я говорю, что собираюсь выступать в цирке.

– Понятно.

– Скажешь, глупо? Знаю, что это звучит нелепо.

– Я так не думаю.

Я смотрю на него с недоверием.

– Разве нет?

– Конечно нет. – Он пожимает плечами, не утруждая себя объяснениями.

– Что ж, мне кажется, ты первый, кто так считает, – признаюсь я, и следующая фраза вырывается сама собой: – Я понимаю всеобщий скепсис. От меня ожидают прагматичности. У меня нет трастового фонда или связей, вообще ничего нет. Я делаю ставку на саму себя. – Я глубоко вдыхаю. – Если проиграю – отступать некуда. Но я знаю, что смогу это сделать. Больше никто в меня не верит, но сама я верю.

Его взгляд скорее задумчивый, чем осуждающий.

– Уверена?

– Да, – решительно киваю. – Потому что готова на все. Людей терзают сомнения, боязнь неудач, но когда терять тебе нечего… – Я мрачнею. – Будущее принадлежит мне, и я не боюсь взять его в свои руки.

Моя решительность испаряется ровно через три секунды, уступая место смущению оттого, что неожиданно для себя была слишком откровенна перед ним.

Тишина между нами становится тягуче-неловкой, и я вдруг чувствую себя как его будущий пациент. Со вспоротой плотью. С вывернутыми наружу внутренностями.

– Ну надо же… – тихо произносит он, и я невольно замираю. Его глаза… кажется, в них даже появилось что-то похожее на теплоту. Как будто капли красного или зеленого, добавленные в черную краску. – Ты откровенничаешь, как будто мы друзья.

Друзья.

Это слово бьет под дых.

Неужели мы теперь дружим? По крайней мере, со стороны определенно так и выглядит. Совместный завтрак. Уроки плавания. Поход в кино. Откровенные разговоры.

Это значит, что я совершила поступок, гораздо худший, чем просто позволила убийце остаться на свободе. Я с удовольствием проводила с ним время. Смеялась вместе с ним. Общалась так, будто он самый обычный безобидный восемнадцатилетний парень, хотя прекрасно знаю, что это совсем не так.

И самое ужасное и отвратительное – я этим наслаждалась.

Еще недавно рядом с ним я боялась за свою жизнь, а теперь практически развлекаюсь.

От чувства вины пропитанный маслом попкорн встает поперек горла, но мне кажется, что я слишком долго молчала, поэтому прочищаю горло и с наигранной язвительностью говорю:

– Ну ты же сам говорил, что люди делятся на два типа: обязанности и проблемы. Значит ли это, что я твой друг по обязанности?

Когда дорога начинает подниматься в гору и впереди маячат кованые ворота Лайонсвуда, я чувствую на себе его тяжелый пристальный взгляд.

– Пока не уверен, кто ты для меня.

Я тоже не уверена.

Глава 17

Я решила, что с меня хватит.

Слишком долго позволяла себе эту сомнительную странную дружбу с Адрианом. Пришло время встряхнуться и проявить хоть немного самоконтроля – чего, честно говоря, мне всегда недоставало.

В детстве я могла объесться конфетами до тошноты вместо того, чтобы оставить на потом. Потратить все подаренные деньги на первую попавшуюся на глаза блестящую безделушку.

А теперь я взрослый человек, которому необходимо выстроить личные границы.

В пятницу он пишет мне сообщение – да, мы с ним обменялись номерами – и зовет позавтракать в «Камбузе».

«Не могу. Не выйду