Подонки «Плени и Сломай» - Кейт Блейз Страница 2

Плеть лежала на журнальном столике, там, где он ее оставил. Кейн взял ее, провел пальцем по ремешкам — кожа еще хранила тепло. Он поднес ее к лицу, втянул запах. Ее запах. Потом аккуратно свернул и убрал в ящик стола, запер на ключ.

Он отвернулся от скульптуры и направился в душ. Вода смоет следы чужой близости, но не избавит от главного — от ощущения, что все это уже было. Тысячу раз. С разными лицами, разными телами, разными именами, которые он забывал на следующее утро.

Кейн шагнул под прохладные струи и закрыл глаза. Вода стекала по спине, смывая соль и запах. Открыв глаза, он увидел, как на кафельной стене отражалось его собственное лицо — спокойное, холодное, чужое.

Глава 2. Ангел в аду

Утром город за окном казался чужим и выцветшим, словно ночь выпила из него все краски. Кейн сидел в кресле у панорамного окна с чашкой черного кофе, когда телефон завибрировал на журнальном столике. Он посмотрел на экран — мать. Идеальное начало дня.

— Кейн, — голос Элеоноры звучал бодро, как всегда по утрам, когда она уже успевала сделать тысячу дел, пока остальные еще продрали глаза. — Ты не забыл, сегодня открытие?

— Я ничего не забываю, — ответил он ровно, делая глоток кофе.

— Вот и чудно. Твое присутствие обязательно. Мы с отцом спонсируем этот кошмар уже пятый год, и хотя таланта там ноль, традиции надо соблюдать. К тому же, — она сделала паузу, — ректор будет. Лишние связи не помешают.

Кейн молчал, глядя на серое небо.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— В два часа. Не опаздывай. И оденься прилично, без своего вызывающего минимализма.

Он усмехнулся, отключая звонок. Вызывающий минимализм. Она ненавидела его гардероб так же сильно, как он ненавидел ее бриллианты. Справедливый обмен.

Галерея при академии искусств встретила его гулом голосов, запахом дорогого кофе и дешевого волнения. Пространство наполнили родители, преподаватели, скучающие меценаты и студенты — одни с надеждой в глазах, другие с нарочитой расслабленностью, за которой прятался тот же страх.

Кейн двигался между гостями с бокалом воды, ни на ком не задерживая взгляда. Картины мелькали цветными пятнами — бездарные подражания, крикливые инсталляции, попытки эпатировать, которые вызывали только скуку. Он уже мысленно отсчитывал минуты до того момента, когда можно будет уйти, сославшись на дела.

И тут он увидел Ее.

В углу зала, у стены, где свет падал мягче и теплее, стояла девушка. Она словно оказалась не в том пространстве — среди пестрых нарядов, открытых плеч, смелых декольте и модной небрежности она выглядела гостьей из другого века. Простое темно-синее платье с длинным рукавом, высокий ворот, никаких украшений, кроме тонкого серебряного крестика на шее. Волосы убраны в низкий пучок, открывая чистую линию шеи и бледные, почти прозрачные виски.

Она стояла чуть в стороне от своей картины, сложив руки перед собой, и тихо отвечала на вопросы редких посетителей. Когда кто-то подходил, она слегка наклоняла голову, слушала внимательно, а отвечая — краснела и отводила взгляд, словно извиняясь за то, что занимает чужое время.

Кейн остановился. Смотрел долго, изучающе. Вчера была рыжая, раздетая, покорная, с красными полосами на бедрах. Сегодня — эта. Закрытая, тихая, почти прозрачная. Контраст обжег холодным любопытством.

Он подошел ближе, рассматривая картину. Большое полотно, почти квадратное, написанное в приглушенных тонах. На первый взгляд — просто абстракция, слои света и тени. Но чем дольше смотрел, тем яснее проступала фигура. Не изображенная, а угаданная. Словно кто-то стоял за плотной завесой тумана, и свет пробивался сквозь него, очерчивая силуэт.

Внизу табличка: Кэтрин Мур. «В начале было Слово».

Кейн перевел взгляд на девушку. Она заметила его внимание и тут же опустила глаза, щеки тронул легкий румянец. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у женщин обычно подкашивались колени. Она осталась стоять ровно, лишь сильнее теребя край рукава.

— Знаешь, — сказал он, делая шаг ближе, — я уже час брожу здесь и успел подумать, что современное искусство окончательно умерло. А потом нашел твою работу. Спасибо, что не дала мне уйти совсем уж разочарованным.

Кэтрин подняла глаза — удивленно, робко. Она явно не привыкла к таким прямым комплиментам. Тем более от мужчины в идеально сидящем темном костюме, с холодными светлыми глазами и голосом, который звучал как бархат по стеклу.

— Спасибо, — выдохнула она тихо. — Я... я правда старалась.

— Это заметно, — кивнул он, разглядывая полотно. — Ты используешь пустоту не как отсутствие, а как присутствие. Редкий ход. Откуда он?

Кэтрин оживилась, в глазах мелькнул огонек:

— Я хотела показать, что Бог — это не столько форма, сколько пространство между формами. То, что мы не видим, но чувствуем. В Библии сказано: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут». Слова — они же невидимы, но они есть. Вот и здесь — свет невидим, но он оставляет след.

Голос у нее оказался низковатый для такой хрупкой внешности, мягкий, с легкой дрожью. Она говорила искренне, без позы, без желания понравиться — просто делилась тем, что для нее важно.

Кейн склонил голову, разглядывая ее. Никакой игры, никакого кокетства. Она даже не понимала, как привлекательна в этой своей закрытости. И главное — на него это не действовало. Совсем. Впервые в жизни женщина смотрела на него и видела... что? Собеседника.

— То есть ты хочешь сказать, что Бог там, где нас нет? — спросил он, чуть подаваясь вперед. — В пустоте? В тишине?

— Наверное, — кивнула она. — Там, где заканчивается наш шум. Вы когда-нибудь молились?

Кейн моргнул. Вопрос застал врасплох.

— Не думаю, что мои попытки можно назвать молитвой, — усмехнулся он. — Скорее, торг.

Кэтрин улыбнулась — светло, без осуждения:

— Торг — это тоже разговор. Просто у Бога другие цены.

Она смотрела на него с интересом, но без того липкого восхищения, к которому он привык. Ей было любопытно, о чем он думает, а не кто он такой. Это сбивало с толку.

— А ты не боишься, — спросил он мягко, почти нежно, — что твой Бог может оказаться