Как они ее делили (СИ) - Рымарь Диана Страница 21

Я вижу ее — прижавшуюся к машине, с этими огромными испуганными глазами. Что-то внутри меня сжимается и обрывается. Она выглядит такой потерянной и маленькой рядом с разъяренной матерью.

Анжела Марковна просто в неистовстве. Никогда не видел ее такой, даже в тот день, когда я пришел поговорить с Настей, а ее мать спустила на меня всех собак. Куда подевались элегантность и хорошее воспитание этой женщины? Врач же все-таки! Ее волосы растрепаны, в глазах что-то дикое, первобытное.

— Твой сын обрюхатил мою дуру! — орет она отцу, и каждое слово врезается мне в голову, как удар молотка.

Я цепенею.

«Обрюхатил».

Это слово повисает в воздухе, тяжелое, как свинец.

Настя беременна?!

От меня?!

Гребаный презерватив! Так и знал, что криво напялил.

В ушах начинает звенеть, а в груди ворочается что-то тяжелое. Страх? Ответственность? Нет, скорее нечто еще более глубокое, я этому даже названия дать не могу.

Анжела Марковна тем временем продолжает:

— Я считаю, у меня умница-красавица растет, на работе работает, в университете учится… А она что? Работу бросила! Университет бросила! И ну перед твоими выблядками ноги раздвигать!

Воздух будто сгущается.

Я смотрю на отца и вижу, как меняется его лицо — становится жестким, каменным. При слове «выблядки» что-то в нем ломается. Мы с Арамом инстинктивно отступаем, потому что четко понимаем — сейчас рванет.

— Если кто и обрюхатил твою дочь, так не мои пацаны! — Голос отца разносится по улице подобно грому. — Правда, Арам? Артур?

Меня словно током бьет, когда он произносит мое имя. Что я должен сказать? Солгать? Признаться? В горле пересыхает, а язык не ворочается. Смотрю на Настю — она словно сжалась еще сильнее под градом этих слов.

Арам опережает меня:

— Я с ней только в клуб сходил один раз, и все.

Мне хочется его ударить. Сам не знаю почему. Хотя нет, знаю, вот только это не поможет.

— Вот видите? — грозно продолжает отец. — Мои пацаны тут ни при чем…

— Да кого вы слушаете?! — орет мать Насти, ее голос срывается на визг. — Брехуны каких поискать…

— Ваша дочь, небось, сама не знает, от кого залетела! — вступает моя мать, и я вижу, как Настя вздрагивает от этих слов. — Почему вы обвиняете моих мальчиков? Они почти целый месяц вечерами дома, и вообще…

— Не мелите чушь! — Анжела Марковна делает шаг вперед. — Ваши выродки за ней три года ходили, жизни не давали! Дождались восемнадцати и ну пользовать… А теперь, значит, в кусты? Не позволю!

— Вы ведете себя, как неадекватная истеричка, — пытается осадить Анжелу Марковну отец. — Что за претензии, вы нормальная вообще?

Пока родители орут друг на друга, небо натурально разрезает надвое молнией.

В отблесках этой молнии я вижу только Настю. Остальные — лишь фон.

Звуки также становятся фоном.

Настя без куртки.

Крупные капли дождя, что срываются с неба, падают ей на голову, плечи, мочат синюю блузку. Она ежится от криков и резкого порыва ветра. Обхватывает себя руками, словно хочет защититься.

Себя защищает и… малыша?

Ее мать тем временем кричит:

— Вот забирайте теперь ее и делайте что хотите! Растите этого ублюдка, нянчитесь, развлекайтесь. Я за вашу безалаберность отвечать не собираюсь. Вырастили подонков, опозоривших мою дочь!

— Анжела, вы думаете, прежде чем рот открывать? — чеканит отец. — Или просто ляпаете… Как можно вот так детьми расшвыриваться? Почему мы должны нести ответственность за вашу дочь? Что за ересь! Мы вам ничего не должны!

Ну пиздец. Настоящий, полноценный пиздец.

А я даже вступиться за Настю не могу.

Если сейчас вякну, что спал с ней, меня тут порешат!

Отец, Анжела Марковна, Арам— все орут друг на друга, выплескивая злость и обвинения, а она стоит одна, напуганная, мокрая, всхлипывает. И что-то внутри меня ломается окончательно.

Похуй на все.

Я срываю с себя кожанку, делаю два огромных прыжка и оказываюсь рядом с ней. Закутываю ее в куртку и беру за руку. Ее пальцы ледяные, дрожащие.

— Если че, я принимаю ответственность за этого ребенка, — говорю так громко, как только могу.

По-другому ведь моего батю не перекричишь.

— Мой он!

Тут на мою голову ожидаемо обрушивается апокалипсис…

Глава 23. Апокалипсис

Артур

— Сын, ты что такое говоришь? — вопрошает отец, и его голос звенит от напряжения.

Ну началось…

— Я же говорила, твои выблядки постарались! — орет Анжела Марковна.

Ее слова, как пощечина. Хочется закрыть уши, не слышать этого ядовитого голоса. Мерзко. Противно.

— Не смейте оскорблять моих детей! — это уже мама.

Она подхватывает Анаит покрепче и собирается с духом, готовясь продолжить спор.

Неожиданно ко мне поворачивается Арам.

— Тебе каюк! — Он показательно перечерчивает себе горло большим пальцем, а во взгляде настоящее бешенство.

Нарывается, блин! Ох как он нарывается…

И именно в этот момент над нашими головами раздается раскат грома такой силы, что натурально оглушает.

Вздрагиваю всем телом, поднимаю взгляд на небо, а там свинцовая туча размером с Евразию.

Небосвод раскалывается надвое, и на нас обрушивается стена дождя.

За секунды мы становимся насквозь мокрые. Холодные струи стекают по лицу, заливают глаза, рубашка прилипает к телу. Дышать тяжело, словно сам воздух превратился в воду.

— Все в дом! — командует отец.

Перехватывает у матери маленькую Анаит, горбится над ней, чтобы защитить от дождя, и несется ко входу. Его фигура на фоне серого дня кажется монументальной, нерушимой.

Никто не спорит с отцом, ни у кого и привычки-то такой нет.

Все стартуют с места следом за ним, спешат в дом.

Инстинкт самосохранения сильнее любых разногласий.

Точнее сказать, спешат все, кроме Насти.

Вижу, как она делает шаг и спотыкается на ровном месте.

Что-то внутри меня в очередной раз за сегодня щелкает. Не раздумываю, бросаюсь к ней, подхватываю на руки и, не слушая удивленных охов, несу в дом.

Сколько это длится, не знаю.

Секунд пять-семь — пока я доношу ее до прихожей.

При этом на нас льет как из ведра.

Ее тело в моих руках — легкое и хрупкое, но живое, теплое даже сквозь мокрую одежду.

Безбожно кайфую, пока несу ее, аж в себя прийти не могу, когда приходит время поставить Настю на ноги в прихожей.

В груди просыпается что-то дикое, звериное. Хочется защищать ее, оберегать, не отпускать. Эти чувства прочно оккупируют мое тело, даже немного пугают своей силой.

— Все в гостиную! — снова командует отец.

Мы слушаемся, идем.

Ноги идут сами, как на автопилоте. В голове туман, перед глазами — только мокрые волосы Насти, прилипшие к шее и бледному лицу.

Отряхиваемся, стаскиваем мокрые куртки, просим домработницу принести полотенца. С нас ведь натурально льет прямо на паркет.

Родители тихо переговариваются, обсуждают безумие погоды, проклинают это ужасное утро, но я слышу их, будто сквозь вату в ушах.

Не могу оторвать взгляд от Насти.

К слову, она даже не пытается высушиться. Вертит головой, словно ищет кого-то.

А потом бежит к окну и кричит в приоткрытую на проветривание створку:

— Мама!

Ее голос надламывается, и этот звук отзывается болью где-то под ребрами. Только тут до всех доходит, что Анжела Марковна с нами не побежала.

Наоборот, залезла в свою белую весту и теперь, наплевав на непогоду, пытается уехать. Впрочем, небезуспешно.

Наблюдаю в окно, как ее машина визжит, когда она давит на газ и уматывает подальше от нашего дома.

— Мама… — кричит Настя надтреснутым голосом.

Становится больно от этого ее крика. Внутри просыпается щенячья жалость, охватывает меня всего.

Как можно бросить собственную дочь? Я не могу этого понять.

Делаю шаг к ней, чтобы успокоить, обнять.