Училка для бандита (СИ) - Дали Мила Страница 10

— Маленькая моя, я быстро в душ и вернусь, — жарко шепчет мне на ухо.

И уходит. Лежу, боясь пошевелиться на шелковых простынях. Воздух вокруг меня пропитан Цербером. Его запах на подушке, на одеяле, в самой атмосфере комнаты: терпкий сложный букет из дорогого сандалового парфюма, свежести чистого тела и чего-то еще — глубинного, первобытного, что принадлежит только ему. Запах хищника. Запах мужчины. Каждая клеточка моего тела натянута в ожидании. Я слушаю.

Минуты растягиваются в бесконечность.

Сначала доносится лишь приглушенный гул ночного города, но потом я слышу другой звук — тихий щелчок двери ванной комнаты. Сердце пропускает удар и тут же пускается вскачь, отчаянно стуча по ребрам.

Я слышу шаги — мягкие шаги человека, привыкшего двигаться тихо, как тень. Он не идет, он скользит по толстому ворсу ковра.

Матрас прогибается, и волна тепла окутывает меня еще до того, как он прикасается. Цербер только что из душа, от него исходит пар, пахнет гелем с нотками мяты и можжевельника и все тем же, его собственным, сводящим с ума запахом.

Я чувствую, как Дамир ложится позади, идеально подстраиваясь под изгибы моего тела, словно мы две части одного целого. Его рука, сильная, тяжелая и уверенная, опускается на мою талию, и он одним плавным движением притягивает меня к себе, прижимая мою спину к своей широкой твердой груди. Моя голова оказывается у него на плече.

Его влажные и горячие губы касаются моей лопатки, оставляя обжигающий след, от которого по всей спине разбегаются мурашки.

— Не спишь, учительница?

Его голос — низкий бархатный рокот прямо у моего уха. Вибрация голоса проходит сквозь меня, заставляя трепетать.

Я не могу говорить. Слова застревают в горле. Лишь молча качаю головой, и этого ему достаточно. Чуть шершавые от старых мозолей и едва заметных шрамов пальцы начинают медленно поглаживать меня, скользят с талии на бедро, лениво очерчивая каждый изгиб, изучая мое тело. Затем ладонь возвращается выше, накрывает мой живот.

Задерживаю дыхание. Это прикосновение такое собственническое, такое интимное. Большим пальцем неторопливо поглаживает кожу под ребрами, и мое тело реагирует прежде, чем разум успевает что-то понять. Я выгибаюсь, желая большего.

Цербер поворачивает меня к себе. Одним плавным сильным, но не грубым движением. Теперь я лежу лицом к нему, наши тела почти соприкасаются, между нами лишь несколько миллиметров наэлектризованного воздуха.

В полумраке его глаза кажутся бездонными черными озерами, на дне которых тлеют угли. Он смотрит на меня. Не просто смотрит — впитывает меня взглядом, изучает, запоминает. В этом взгляде нет похоти в ее низменном проявлении, в нем есть голод. Голод обладания, голод познания, голод, который, как я понимаю с пьянящим ужасом, я сама же в нем и разожгла.

— Я соскучился, — шепчет он.

И эти простые слова звучат как самое сокровенное признание, вырвавшееся из самой глубины его сложной души. Это не просто слова. Это констатация факта.

Цербер наклоняется и целует меня. И этот поцелуй стирает все, что было до него. Он непохож на робкие прикосновения или нежные исследования. Он — заявление о правах. Властный, требовательный, глубокий, почти яростный в своей нежности.

Язык вторгается в мой рот, исследуя, пробуя, подчиняя, сливаясь с моим неистово и первобытно. Я отвечаю, забыв о всяком страхе и стеснении, которые еще недавно были моей второй кожей.

Я цепляюсь за могучие плечи, мои пальцы зарываются во влажные после душа жесткие волосы. Я отвечаю на его напор своим, на его голод — своим, внезапно проснувшимся, неутолимым.

Его руки не остаются в покое. Одна продолжает гладить мою спину, спускается ниже, к пояснице, сжимает ягодицу, прижимая меня все плотнее, так что я чувствую рельеф мускулистого твердого тела. Другая скользит вниз по изгибу бедра к внутренней, самой чувствительной его стороне.

Прикосновения точные, уверенные. Дамир знает, куда нажать, где погладить, чтобы заставить мою кожу гореть, а кровь — оглушительно стучать в висках.

Цербер отрывается от моих губ, лишь когда нам обоим уже не хватает воздуха. Тяжело дыша, покрывает поцелуями мое лицо, подбородок, спускается к шее.

Я откидываю голову назад, давая полный доступ. Изо рта вырывается сдавленный стон, когда его губы находят чувствительную точку за ухом, спускаются к ключицам, целуя каждую косточку, а затем его рот находит мой затвердевший от возбуждения под тонкой тканью ночной рубашки сосок. Цербер дразнит его языком через шелк, а затем, с тихим рычанием оттягивает ткань зубами, обнажая грудь.

Меня пронзает волна острого, почти болезненного удовольствия. Сжимаю пальцы на плечах Дамира. Ногти, наверное, оставляют на его коже красные полумесяцы, но Церберу, кажется, все равно.

— Моя, — рычит он, и это звучит как приговор, как клеймо, как самое сладкое на свете обещание.

— Твоя, — выдыхаю, и в этот момент это самая абсолютная и неоспоримая правда.

Цербер приподнимается и накрывает меня собой. Я чувствую себя под ним маленькой и хрупкой, но не напуганной. Защищенной. Вижу его напряженное лицо, сведенные скулы, капельку пота, стекающую по виску. Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде — вся его темная, дикая, необузданная страсть, и вся она направлена на меня одну.

Одним движением он избавляет меня от ночной рубашки. Когда остаюсь обнаженной, смущаюсь, пытаюсь прикрыться. Но он мягко убирает мои руки.

— Не надо. Ты прекрасна. Ты совершенна.

Он смотрит на меня так, как будто я произведение искусства. С восхищением, с обожанием. И я… верю ему. Впервые чувствую себя красивой. Желанной.

Дамир кладет руки на мои согнутые колени и раздвигает их в стороны. Ложится, устраиваясь между ними. Приспускает боксеры. Закусываю губу, когда чувствую его твердую горячую пульсирующую плоть, мазнувшую по моим складочкам. Но Цербер не торопится. Он дразнит, касаясь меня лишь головкой, заставляя извиваться от нетерпения.

— Как же я хочу тебя… — рычит мне в губы. — Я не причиню тебе боли, Аня. Никогда. Только удовольствие. Обещаю.

Проталкивает руку между наших тел. Раздвигает пальцами мои складки и входит в меня, заполняет миллиметр за миллиметром, туго, плотно. Влагалище сочится от возбуждения и податливо принимает его член, растягиваясь. С моих губ срывается вздох предвкушения. Цербер замирает, давая привыкнуть к его размеру, к его присутствию внутри меня.

— Анечка…

Он произносит мое имя так, как никто и никогда не произносил. В его голосе хрипотца, страсть и что-то еще… Почти благоговение. Как будто мое имя — это молитва на его губах.

И начинает двигаться. Сначала медленно, глубоко, словно впечатывая себя в меня, заявляя свои права на самую мою суть. Задает тягучий ритм, от которого мир сужается до этой комнаты, до этой кровати, до ощущений, которые он мне дарит.

На каждый его толчок волна удовольствия поднимается из самой глубины моего существа, грозя захлестнуть, потопить в себе. Я обвиваю торс Дамира ногами, притягивая еще к себе еще ближе, чтобы между нами не осталось ни миллиметра проклятого воздуха, чтобы мы стали единым целым, единым дышащим стонущим существом.

Ритм становится быстрее, яростнее, отчаяннее. Движения уже не плавные, а резкие, глубокие, полные первобытной силы. Цербер больше не сдерживается. Его дыхание срывается, он шепчет что-то неразборчивое, какие-то грязные, нежные слова, которые разжигают пожар во мне.

Я больше не могу сдерживать стоны, они вырываются из моей груди, смешиваясь с его гортанными звуками. Я полностью в его власти, я отдалась ему. Мир вокруг перестает существовать, есть только его мускулы, напрягающиеся под моими ладонями, его запах, его жар, его сила.

Я чувствую, как приближается пик. Напряжение внизу живота нарастает, превращаясь в тугой вибрирующий узел. Мое тело натягивается, как струна, еще немного, еще один толчок, еще чуть-чуть…

И вот волна наслаждения накрывает меня, ослепляет вспышками белого света под закрытыми веками. Мир взрывается, рассыпается на миллион сияющих осколков. Я выкриваю имя Дамира, или мне только кажется, что кричу. И в этот же момент чувствую, как он с глухим, почти звериным рыком изливается в меня, содрогаясь всем телом в моих объятиях.