Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер Страница 9

Мальчик вдруг дернулся. Не ко мне — в сторону, к выходу из переулка. Там, за Рутой и крыльцом, по улице проехала телега. Скрип колеса стал похож на стон железа.

Он попытался встать.

Ноги не удержали.

Я успела податься вперед, но не коснулась. Он отшатнулся так резко, что ударился плечом о ящик.

— Тихо, — сказала я. — Я не трону без разрешения.

Он застыл.

Рута сзади тихо выругалась. Очень тихо, почти беззвучно.

Я сняла с плеча шаль. Положила на землю, ближе к нему, но не вплотную.

— Возьми. Холодно.

Мальчик смотрел на шаль долго. Потом, не выпуская чешую, вытянул другую руку. Пальцы дрожали. Он схватил край ткани и резко притянул к себе, будто боялся, что я передумаю.

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.

Он завернулся неловко, одной рукой. Под воротом рубахи снова мелькнула темная полоса на шее.

И ниже.

На груди.

Я увидела край знака.

Не весь. Только часть: изломанная линия, похожая на крыло, и маленькая точка в центре, где у прямых наследников Драугаров горела первая искра родового огня.

Нет.

Память иногда обманывает. Особенно память, которую пять лет держишь за горло, чтобы не завыла.

Я медленно вдохнула.

— Рута, — сказала я, не оборачиваясь. — Принеси теплую воду. Мед. И чистую рубаху. Маленькую.

— Сейчас.

Ее шаги удалились быстро.

Мальчик снова напрягся.

— Она принесет воду, — объяснила я. — Не людей.

Он смотрел на меня снизу вверх.

И вдруг шепнул:

— Не серых.

Голос был хриплый, сорванный, как сухая нитка.

Я не пошевелилась.

— Не серых, — повторила я. — Обещаю.

Он качнулся.

На этот раз я все же протянула руки.

— Можно?

Он не ответил. Но и не отшатнулся.

Я коснулась его плеча через шаль. Тело было ледяным снаружи и горячим внутри — неправильный жар, спрятанный глубоко, у самой груди. Мальчик был легче, чем должен был. Слишком легкий для шести лет. Или семи. Я подняла его осторожно, и он зажал обломок чешуи между нами так крепко, что острый край впился ему в ладонь.

— Не забираю, — сказала я. — Держи.

Он закрыл глаза.

Не потерял сознание. Просто больше не мог смотреть.

Я вынесла его из переулка.

Рута стояла у двери с лампой, и лицо у нее было такое, каким оно становилось только рядом с детьми, которых взрослые успели сломать раньше болезни.

— Внутрь, — сказала она.

Я поднялась на крыльцо.

Пороговая печать под доской стала горячей.

Не от угрозы.

От узнавания крови.

Я едва не остановилась, но мальчик в моих руках вздрогнул и тихо, почти беззвучно, заскулил от холода.

Я переступила порог.

В лавке огонь в жаровне вспыхнул сам от притока воздуха из открытой двери — обычное дело, если ветер попадает под правильным углом. Только пламя на миг стало темно-янтарным по краям.

Как в Черном Кряже.

Я положила мальчика на стол, где утром лечила Рида, и начала разрезать мокрую рубаху.

— Рута, воду сюда. Дверь закрой. Верхний засов оставь.

— Почему?

Я не ответила сразу.

Ткань разошлась под ножницами.

На груди мальчика, под грязью, ссадинами и следами старых ожогов, была родовая метка.

Черное крыло. Янтарная точка в центре. Три тонких луча к ребрам.

Метка прямого наследника Драугаров.

Рута увидела и медленно поставила чашу на край стола.

— Найра...

Я смотрела на знак, пока старый пепел в памяти поднимался так густо, что стало трудно дышать.

Пять лет назад за этого ребенка меня изгнали.

Пять лет назад его объявили мертвым.

Пять лет назад Эррен Драугар посмотрел на меня в детской и выбрал ложь, потому что она дала его горю имя.

Мальчик на столе открыл глаза.

Серо-янтарные. Мутные от жара. Невозможные.

— Тивен, — сказала я.

Он вздрогнул так, будто имя ударило его.

А потом прошептал:

— Не отдавай.

Глава 2. Мальчик под прилавком

Глава 2. Мальчик под прилавком

Тивен сказал это так, будто не просил.

Проверял.

Осталось ли в мире хоть одно взрослое слово, которое не обманет.

Я стояла над ним с ножницами в руке, мокрая рубаха расползалась под лезвием, а на столе рядом темнела маленькая лужица грязной воды. Рута за моей спиной не двигалась. Даже дышать стала тише, хотя обычно умела шуметь одним присутствием.

— Не отдавай, — повторил мальчик.

Голос был хриплый, почти без детского звука. Так говорят после долгого крика или после долгого молчания. Иногда после второго бывает хуже.

Я отложила ножницы.

— Не отдам, пока не пойму, кому и зачем тебя хотят забрать.

Он моргнул.

Ответ ему не понравился. Дети, которых ломали взрослые, не любили честные оговорки. Им нужны были клятвы. Простые, крепкие, навсегда. Только я знала цену словам, сказанным слишком быстро.

Поэтому добавила:

— И серым не отдам.

Его пальцы разжались на мгновение. Обломок черной чешуи остался зажатым в ладони, но уже не резал кожу так глубоко.

Рута поставила на стол чашу с теплой водой.

— Что надо?

— Закрой заднюю дверь. Нижний засов, крючок и медную скобу. Потом принеси детскую рубаху Ярса, если он еще не успел вырасти из нее окончательно.

— Он из всего вырос, кроме дурной головы.

— Значит, рубаха подойдет.

Рута ушла без лишних вопросов. За это я ценила ее больше, чем за похлебку, слухи и способность одним взглядом заставить пьяного возчика вспомнить, где его сапоги. В плохие минуты рядом нужен человек, который сначала делает нужное, а потом уже спрашивает.

Я смочила чистую тряпку в воде и показала мальчику.

— Я уберу грязь. Будет неприятно. Больно — скажешь.

Он смотрел на тряпку, как на нож.

— Скажешь, — повторила я. — Не надо терпеть молча.

Его губы дрогнули. Не улыбка. Что-то меньше. Горькая привычка не верить.

Я начала с лица.

Грязь сходила слоями. Под ней кожа оказалась бледной, почти прозрачной от истощения. У виска темнел синяк. На скуле старая царапина уже затянулась тонкой коркой. Нижняя губа была разбита, но не сильно. Плохо было другое: жар под кожей шел неровно, волнами. Не обычная горячка. Родовой огонь, загнанный внутрь, как зверь в тесную клетку.

Тивен не плакал.

Только иногда задерживал дыхание.

Когда я коснулась шеи, он дернулся всем телом.

— Не там.

Я остановилась.

— Хорошо. Не там.

Он смотрел на меня недоверчиво, будто ждал, что я все равно продолжу. Я