Брачный договор с проклятиями - Милена Валерьевна Завойчинская Страница 8

Он в отместку начал разбрасывать носки. Везде. Я споткнулась об один из них, когда ночью шла в туалет, и чуть не свернула себе шею. А футболки и майки на всех поверхностях.

– Собирай свое барахло! – требовала я.

– Это не барахло, это элемент дизайна! – парировал он. – Создает атмосферу обжитости.

Самое нелепое в этом было то, что ходили мы оба босиком. Жарища же, Азия, сланцы на босу ногу – ежедневная обувь. Ну или совсем без обуви. Кеды надевали только во время поездок на байке в целях безопасности. Хотя местные и этим не утруждались. А футболки он надевал, только если ехал куда-то, а на вилле ходил с обнаженным торсом.

Мы с Иваном спорили из-за всего. Кстати, я его упорно называла полным именем, не Ваня, а именно Иван. Держала дистанцию. И он также обращался ко мне – Василина. И добавлял эпитеты и прилагательные. От Василина Прекрасная, до Василина Ужасная, Василина Зеленая, Василина Пупырчатая, Василина Троллевидная. Я сначала злилась, потом стала добавлять и к его имени приставки – Иван-царевич, Иван-дурак, Иван-Султан, Иван-Барабан…

В общем, мы отрывались.

И цапались. Из-за громкости музыки и ее выбора. Я предпочитала классику, а он тяжелый рок. Из-за того, кто последним брал пульт от телевизора. Хотя вообще не знаю, зачем он нам, если у обоих ноутбуки и гаджеты. Из-за температуры кондиционера.

– Кто устроил Антарктиду? Тут хоть мясо замораживать! Холодно же!

– А мне жарко! Не трогай пульт! Ты вообще холоднокровная амфибия, тебе должно быть комфортно при любой температуре.

– Ты совсем, что ли? Сейчас же я человек!

Но понемногу, сквозь эту завесу нашей взаимной неприязни, начали проступать первые проблески чего-то иного.

Я заметила, как он борется со своим проклятием. Однажды его ноутбук, на котором он вел все свои блоги и проекты, просто отказался включаться.

Я бы орала в истерике и бегала по потолку, но Иван не стал рвать на себе волосы. Он спокойно и привычно взял отвертку, разобрал его и, используя телекинез, чтобы удерживать мельчайшие детали на весу, починил за полчаса. Потом переустановил что-то. Я наблюдала за этим, притаившись за дверью, и была впечатлена. Это было не просто умение – это было настоящее мастерство, соединенное с железной волей. И терпением, что уж там. Таких мелочей было много. Что-то ломалось – он чинил. Разбивалось – он склеивал. Пачкалось – он стирал. Рвалось – он самостоятельно зашивал.

Наверное, ему пришлось освоить много навыков и научиться новым вещам с того мига, как его прокляли.

Уважение, противное и нежеланное, начало закрадываться в мое сердце.

Иван, в свою очередь, как-то поздним вечером застал меня за просмотром каталога очередной выставки современного искусства. Увлекшись, я что-то бормотала себе под нос про постмодернистскую деконструкцию патриархальных нарративов.

– И что в этом интересного? – спросил он, садясь рядом и заглядывая мне через плечо. – Просто кучка мусора на полу.

– Ты не поймешь, – отмахнулась я.

– А ты попробуй объяснить. Ты же должна продавать искусство, так продай мне идею.

Я хмыкнула, но начала объяснять. Разошлась, втянулась. Я рассказывала о концепциях, о символах, о том, как искусство отражает нашу магическую реальность, скрытую от обывателей. Я говорила минут двадцать, а он не перебивая внимательно слушал.

– Надо же. Интересно. Думал, ты только о мухах квакать умеешь, – произнес он, когда я закончила. Но в его голосе не было насмешки, скорее – неожиданное открытие.

– Сюрприз, – улыбнулась я. – Я не только болотный церемониймейстер комариных концертов.

Прошла неделя. Неделя ссор, мелких пакостей и… постепенного привыкания. Я уже знала, что Иван терпеть не может пить остывшие чай и кофе, и его вкусовые привычки. Он усвоил, что я ненавижу, когда крошки в постели.

Оказалось, что Иван прекрасно готовит на гриле.

А он сделал мне комплимент, что я могу так рассказать даже древний бородатый анекдот, что все равно смешно, хотя он его и так знает. Да и вообще, с юмором у меня все отлично. Но это я и сама видела, он смеялся, несмотря на все попытки сохранить серьезность.

И в один из таких вечеров, когда мы сидели на веранде и смотрели на звезды, слушая шум океана, я набралась смелости.

– Иван, – начала я, глядя на свое отражение в темном стекле двери. – Я… хочу извиниться.

Он повернулся ко мне, удивленно подняв бровь.

– Это еще за что? Опять намудрила какую-то подставу?

– Нет. За то, что втянула тебя в это безумие. Это была глупая, импульсивная идея. Я сама не знаю, что на меня нашло. Наверное, одиночество и отчаяние. Сидела все лето, злилась. А тут этот твой дрон, и ты такой нарядный… Психанула. Но это неправильно – вынуждать человека жениться на себе под угрозой порчи имущества. Прости.

Он смотрел на меня долго-долго, его серые глаза в полумраке казались почти черными.

– Ладно, – наконец сказал он. – Принимаю твои извинения. И я, наверное, тоже был не прав. Сам же видел, что ты из наших. Узнал про проклятие. Мог просто спокойно уйти, не так уж и дорого этот дрон стоил. Никто не заставлял меня на тебе жениться, давай уж откровенно. Я мог бы просто купить новую технику и не связываться. Сам виноват. Или, скорее уж, сработало мое проклятие, что глюкнул пульт управления и дрон улетел к тебе.

– Но тогда бы мы не познакомились, – неожиданно для себя выпалила я.

– И что в этом хорошего? – беззлобно усмехнулся он.

– Ну… Теперь у тебя есть личный искусствовед и критик контента для твоего блога. И… напарник по несчастью.

Иван кивнул, не выдержал и хохотнул.

– Ладно, Орлова. Перемирие?

– Перемирие, Елизаров. Только я теперь тоже Елизарова. Забыл?

– Забыл, – согласился он.

Посидели еще немного в тишине. Мы вовсе не стали сладкой парочкой, наше неприятие никуда не делось. Но оно осело на дно, выпало осадком. А поверх нашего раздражения и недовольства друг другом выплывало что-то вроде шаткого союзничества. Или, скорее, странной дружбы. Не знаю, но вдруг это зародыш того самого чувства, ради которого все и затевалось? Ну мало ли? Ведь есть же место чуду, вдруг и мы однажды поладим?

Впереди был следующий летний день, и мне снова предстояло превратиться в лягушку. Но почему-то мысль об этом уже не казалась такой ужасной. В душе поселилась едва заметная искорка надежды.

Глава 4

Наше наладившееся и шаткое перемирие разлетелось осколками не по нашей вине. Причиной оказались друзья Ивана. Вернее,