Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак Страница 78

Я с трудом сглатываю.

— В-все мужчины… мертвы?

Взгляд Зева острее его клинка.

— Да.

Глухой, истерический смех вырывается из груди. Я убила свой народ.

— Либо ты, либо они. Выбора не было, — говорит Зев, его голос звучит грубо. — И с каких это пор убийства тебя волнуют? Ты планировала убить сотни людей в Арбинже.

Верно.

Он все еще ненавидит меня.

Возможно, мы и устроили вместе резню в лагере тундрейнцев, но, видимо, это ничего не меняет между нами.

— Куда мы едем? — фыркаю я, поворачиваясь в седле. Жгучее чувство вины опаляет сердце, горький пепел оседает на языке. Руки дрожат, и я пытаюсь сложить их на груди, прежде чем вспоминаю, что запястья связаны.

Зев молчит.

— Нас преследовали?

— Нет. — Слово вырывается сквозь стиснутые зубы. — Все мертвы, помнишь?

Очередной мучительный укол вины.

— Где мы?

Когда он не отвечает, я двигаюсь ровно настолько, чтобы «случайно» вонзить локоть ему в ребра. Он резко втягивает воздух, и я вспоминаю — некоторые из них могут быть еще сломаны. Совесть мучает лишь слегка.

— На территории Повстанцев. — Его зубы яростно клацают.

— Я хочу есть.

— Придется подождать до остановки.

— Скажи, куда мы едем.

Он не отвечает, словно я не стою потраченного дыхания.

— Приливы отняли твой язык, или ты дал обет молчания? — огрызаюсь я.

Хватка на моей талии становится карающей, дыхание перехватывает. Ненавижу то, как мое тело откликается на него, знает его, хочет его. Он ударил меня по голове, снова связал и везет Приливы-знают-куда. Я должна дрожать от страха, требовать, чтобы он отпустил меня. Вместо этого волосы на затылке встают дыбом там, где его дыхание касается моей кожи.

Я понятия не имею, что теперь будет, ведь предполагалось, что всю дорогу я должна ненавидеть отца.

Сердце мучительно сжимается.

Отец. Это был он.

И все те люди, которых я помогла убить, — они были невинны.

И все же я их убила. Мы их убили.

Горло перехватывает, я прерывисто вздыхаю.

У меня больше нет желания раздражать Зева.



Мы едем в тяжелом, болезненном молчании почти два часа, прежде чем Зев останавливает лошадь на тенистой поляне, окруженной высокими деревьями. Он спешивается, затем стаскивает меня с кобылы, прежде чем я успеваю запротестовать. Я молча следую за ним, когда он опускается на землю и достает еду из седельной сумки, которую, скорее всего, украл в лагере.

Резким кивком он указывает на участок травы рядом с собой. Требуется все мое терпение, чтобы не закатить глаза. По крайней мере, его молчание — это прогресс по сравнению с тем, чтобы командовать мной как собакой.

Я падаю на землю и поднимаю связанные запястья. Он смотрит на них, его губы недовольно кривятся. Затем с тяжелым вздохом он перерезает веревку кинжалом.

Железные браслеты не снимает.

Я ем в тишине, едва чувствуя вкус пищи, а навязчивые мысли давят на грудь, словно огромный валун. Дыхание становится роскошью.

У меня больше нет дома.

Нет семьи.

Нет народа.

Отец лгал. Манипулировал. Убивал.

Я делала то же самое.

Странно, когда человек теряет все за один день. Все, к чему я стремилась, оказалось ложью. Все, во что я верила, оказалось ложью. Оцепенение окутывает меня, пустота внутри груди медленно расширяется. За считаные часы я превратилась из принцессы своего народа в его палача.

Я бросаю взгляд на Зева, он наблюдает за мной, нахмурив брови. Когда наши глаза встречаются, он придает лицу бесстрастное выражение и отворачивается.

— Если ты продолжишь винить себя, то никогда не двинешься дальше, — говорит он, не глядя на меня. Челюсти сжаты. — Ты помогла мне убить их. Чтобы спастись самой. Прими это.

Я смаргиваю слезы, жгущие глаза.

— Что теперь? — шепчу я, рисуя бессмысленные узоры на траве.

Зев отвечает не сразу.

— Я не вернусь в Арбинж, — говорит он наконец. Спина прямая, как струна. — Отец решит, что меня убил либо Тормик, либо Повстанцы.

— Куда ты направишься?

Он пожимает плечами.

— Может, в Волку. Или дальше.

А как же я? Я не произношу эти слова вслух, но он все равно их слышит.

— Я не знаю, что с тобой делать, — признается он, постукивая пальцами по колену. — Но я разберусь.

— Значит, я снова твоя пленница? — спрашиваю я с усмешкой. — А как же мои желания?

Он молчит, поэтому я продолжаю:

— Почему ты ударил меня? Мы действовали вместе. Мы… — я осекаюсь. Не могу заставить себя произнести вслух, что мы сделали.

— Я не доверял тебе, потому что ты можешь напасть. — Он указывает на мои железные оковы. — И до сих пор не доверяю.

— Я исцеляла тебя каждую ночь, — возражаю я.

— Я до сих пор не понимаю зачем. — Его голос становится жестким. Взгляд каменеет. — И мне плевать.

Я стискиваю зубы. Ему не плевать. Я знаю, что не плевать.

— Глупо оставлять меня скованной. А если Повстанцы нападут?

Он внимательно изучает меня, вероятно, вспоминая прошлый раз, когда я обманом заставила его снять их.

Скривившись, Зев пододвигается ближе. Его запах обдает меня, словно теплая, приветливая волна. В безопасности, в безопасности, в безопасности, напевает какой-то идиотский голосок в голове. Я в чем угодно, но только не в безопасности рядом с мужем, в чьих глазах мерцает ненависть.

Он доказывает это, когда его рука впивается в мои волосы, оттягивая голову назад и вырывая у меня тихий вздох.

— Если ты нападешь на меня, — шепчет он, и голос его звучит как сладкая угроза, — я убью тебя. Если предашь меня — я убью тебя. А если попытаешься сбежать… — его взгляд падает на мои губы, прежде чем он снова поднимает его. Он тянется к моей щеке, но вместо этого хватает за челюсть. — Я отпущу тебя.

Глава 67



— Я отпущу тебя.

Он произносит это как обещание. Или как приговор. Не могу понять.

Тем не менее Зев расстегивает железные кандалы, касаясь пальцами моих запястий. Там, где его кожа соприкасается с моей, пробегают искры.

Оковы сидели свободно — кожа не стерта в кровь. Остались лишь едва заметные отметины, но Зев не сводит глаз с этих бледных полос.

Сила наполняет меня бурлящим приливом. Я закрываю глаза, позволяя знакомой пульсации вернуть мне почву под ногами. Мир сошел с оси, все изменилось, но дар остался при мне.

Я — целительница и маг воды.

Я могу причинять боль, уже причиняла.

Но я могу и исцелять.

Осматриваю раны Зева. Одни совсем свежие, другие — уже затянувшиеся рубцы многодневной