Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл Страница 7

Мы ехали всю ночь.

Сначала дорога шла через знакомые столичные окраины: усадьбы, зимние сады под стеклом, сторожевые башни, редкие огни трактиров. Потом начались поля, редкие перелески и снег, снег, снег — бесконечный, плотный, как тишина после ссоры.

Карету качало.

Колеса то вязли, то скрипели по насту.

Иногда я задремывала, но каждый раз просыпалась с чувством, будто падаю.

Под утро стало совсем холодно.

Нива, свернувшись под пледом, уснула, прислонившись к стенке.

Я тихо открыла футляр, который оставил Рейнар.

Внутри лежала тяжелая печать с гербом Арденов — черный дракон на серебряном поле.

Значит, он и впрямь давал мне власть.

Или делал вид, что дает.

Я закрыла футляр.

Властью, которую тебе швырнули вслед, трудно согреться.

На рассвете мы остановились у почтовой станции.

Небо было белесым, низким, без единого просвета. Снег лежал сугробами до колен, ветер резал лицо, как ножом. Я вышла из кареты и сразу поняла: прежняя зима осталась позади.

Здесь север только начинался — и уже не прощал слабости.

На станции пахло дымом, лошадьми и кислой капустой. Нам принесли горячий отвар и черный хлеб. Я ела стоя у окна, глядя, как меняют упряжь. Нива терла окоченевшие руки и то и дело тревожно поглядывала на небо.

— Если дорогу переметет, мы успеем? — спросила она у кучера.

Тот только сплюнул в сторону.

— Если повезет.

Хорошее начало.

К полудню местность стала другой.

Мягкие холмы исчезли. Потянулись темные хвойные леса, редкие каменные гряды, глубокие овраги, обледеневшие ручьи. Деревья стояли как молчаливый строй, и даже воздух здесь был иным — чище, колючее, почти прозрачный. Дышать им было больно и легко одновременно.

Я смотрела в окно и впервые за последние часы почувствовала не только горечь.

Еще и странную, незнакомую ясность.

Столица, с ее золочеными залами, вечными правилами, ровными улыбками и приглушенным унижением, осталась позади.

Впереди был холодный край, где, по крайней мере, никто не обещал мне любви из вежливости.

Под вечер началась настоящая метель.

Карету качало так, что Нива несколько раз едва не ударилась головой о стенку. Один из всадников подъехал к дверце и прокричал сквозь вой ветра:

— Еще два часа, госпожа! Если дорогу не занесет, успеем к лечебнице!

Два часа.

Я кивнула, хотя он едва ли мог это увидеть.

Снаружи все уже слилось в одно белое бешенство. Небо, земля, лес, дорога — будто мир стерли и заново написали одной только метелью.

Сумерки опустились рано.

Когда впереди наконец вспыхнул первый желтый огонек, я не сразу поняла, что это и есть цель пути.

Лечебница.

Она стояла на взгорке, чуть в стороне от основной дороги, черная на фоне снега, длинная, приземистая, с высокой трубой и двумя боковыми флигелями. Одно крыло казалось темнее другого — видно, часть окон там не горела вовсе. Крыша была занесена снегом почти до самых карнизов. У крыльца метались фигуры людей, кто-то тащил ведро, кто-то держал фонарь, кто-то спорил так громко, что даже сквозь ветер доносились голоса.

Карета едва остановилась, как дверцу рванули снаружи.

— Госпожа?

Передо мной стояла высокая пожилая женщина в толстом шерстяном платке и мужском тулупе поверх юбки. Ее лицо было обветренным, резким, упрямым.

— Я Тисса, старшая по дому. Вы хозяйка?

Я спустилась в снег.

Он сразу провалился под сапогами, обжег холодом сквозь подошву.

— Да.

Тисса окинула меня быстрым взглядом. Без почтения. Без восторга. Оценивающе, как смотрят на вещь, которую не уверены, что получится использовать.

— Тогда плохо, — заявила она.

Я даже не сразу поняла, что ослышалась.

— Что именно плохо?

— Что вы приехали так поздно. У нас мальчишка при смерти, крыша в правом крыле течет, дров мало, лекарь третий день в жару, а люди уже думают, не везти ли больных обратно в поселок. Если вы только бумаги читать приехали, поздно. Если работать — проходите.

И развернулась.

Ни приветствия.

Ни поклонов.

Ни столичных церемоний.

Я вдруг почувствовала, как внутри, под усталостью и холодом, шевельнулось что-то новое.

Почти злое.

Почти живое.

— Нива, за мной, — сказала я.

И пошла следом.

Крыльцо было занесено снегом, перила шатались, дверь скрипнула так, будто и ей давно не доставалось заботы. Внутри пахло дымом, отварами, сыростью, мокрой шерстью и болезнью. Не дворцом. Не домом. Не ссылкой даже.

Жизнью, которую никто не прикрыл красивой тканью.

В длинном коридоре было полутемно. На стенах коптили лампы. Где-то плакал ребенок. Где-то кашляли. По полу торопливо прошла девчонка с тазом горячей воды. Мужчина в залатанном полушубке прижался к стене, пропуская нас, и смотрел на меня с таким открытым недоверием, что я едва не улыбнулась.

Здесь, по крайней мере, никто не прятал своего отношения.

— Показывайте мальчика, — сказала я Тиссе.

Она остановилась и впервые повернулась ко мне по-настоящему.

— Вы разбираетесь?

— Достаточно, чтобы сначала смотреть больного, а потом задавать вопросы.

Пауза.

Короткая. Колючая.

Потом она мотнула головой:

— Сюда.

Мы вошли в маленькую палату.

На узкой койке лежал ребенок лет восьми, белый как полотно, с лихорадочным румянцем на скулах. У его матери были обезумевшие глаза. Рядом стояла миска с холодной водой и тряпкой. В комнате было душно, но не жарко — плохой признак. Очень плохой.

Я поставила дорожные перчатки на столик, подошла к кровати и приложила ладонь ко лбу мальчика.

Кожа горела.

А губы уже синели.

За моей спиной притихли.

Тисса.

Мать ребенка.

Нива.

Даже ветер за