Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! - Алекса Рид Страница 5

Глава 4

«Птенец готов!»

Я выводила буквы так старательно, что пальцы свело судорогой. Каждая клякса, каждое малейшее дрожание линии казались катастрофой. Передо мной лежал не только текст для переписывания — нелепый, запутанный рапорт о потерянных седлах и одном испуганном дракончике-рекруте, но и анкета.

«Фамилия, имя, отчество. Предыдущие места работы. Рекомендации». Я оставила графы о семье и последнем месте работы пустыми. Написала лишь: «Элиза. Секретарь при королевской канцелярии (три года назад). Владею каллиграфией, стенографией, знанием официального и светского этикета, основами бухгалтерии». Коротко, сухо, как военный рапорт. Безмолвная мольба: «Судите меня по моим навыкам, а не по моей истории».

Фрида временами поглядывала на меня, кивала, что-то бормотала под нос и щёлкала чётками. Ощущение, что время утекало сквозь пальцы, было невыносимым. Наконец, когда стрелка моих часов приблизилась к роковой отметке, она одобрительно хмыкнула.

— Ну что, готова, птенец? Неси ему. Кабинет прямо за этой дверью. И, ради всех драконов, постучи, прежде чем войти!

Я собрала листы, старательно выровняла их края и поднялась. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Этот короткий путь от стола Фриды до массивной дубовой двери казался самым длинным в моей жизни. Я вспомнила его слова: «…чтобы изменить первое впечатление». Первое впечатление было катастрофическим. Это должно было быть безупречным.

Я остановилась у двери. Подняла руку. В ушах стучала кровь, заглушая все звуки. Я так сосредоточилась на том, чтобы не уронить бумаги, чтобы сделать глубокий вдох, чтобы постучать твёрдо, но не грубо… что забыла постучать вообще. Просто нажала на холодную латунную ручку и вошла.

Кабинет оказался просторным, аскетичным и холодным, как и его хозяин. Большой дубовый стол, заваленный картами и документами, тяжёлые книжные шкафы, скупой зимний свет из высокого окна. И он. Рихард Вальтер. Сидел, склонившись над какими-то бумагами, и что-то быстро помечал на полях.

На моё появление он отреагировал не сразу. Просто закончил фразу, поставил точку и лишь потом медленно поднял голову. Его серые глаза, холодные и оценивающие, устремились на меня.

— Минус один, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, от которого по спине пробежал холодок.

— П-простите? — выдавила я, замирая на пороге.

— Вы не постучали, мисс Элиза. В армии, да и в любом уважающем себя учреждении, это называется «вторжением». Задание было ясным: продемонстрировать трезвый ум. Трезвый ум помнит о простейших правилах вежливости, особенно когда идёт на собеседование.

Он отложил перо и откинулся в кресле, скрестив руки.

— Объясняю систему. Вы начинаете с нуля. За грубую ошибку, за непрофессионализм, за глупость — минус один балл. Если наберёте минус три — вылетите с должности, даже если вас уже успеют внести в штатное расписание. Понятно?

Это было жестоко, унизительно и по-военному чётко. Горло сжалось. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Так. Что у вас там? Давайте.

Я наконец заставила ноги двигаться, подошла к столу и положила перед ним анкету и безупрешно переписанный рапорт.

Он взял сначала рапорт. Проглядел его бегло, и я заметила, как его взгляд на секунду задержался на тексте. Что-то в его лице изменилось, не дрогнуло, нет, просто… внимание стало более пристальным. Он отложил рапорт и взял анкету. Его брови слегка поползли вверх при виде пустых граф.

— «Элиза». Без фамилии. И трёхлетний пробел в трудовой биографии. Интригующе, — произнёс он, и в голосе зазвучала опасная, хищная нота.

— Вызвало бы ещё минус один за сокрытие информации. Но… — он снова взял в руки лист с переписанным текстом, и его пальцы, большие, с мелкими шрамами, провели по изящным, ровным строчкам.

— Но ваш почерк. Он действительно безупречен. Такой чёткости, такого изящества в начертании официального шрифта я не видел со времён… — он запнулся, будто поймав себя на чем-то. — Со времён очень давних.

В его голосе прозвучало неподдельное, сдержанное восхищение. И тут же, словно спохватившись, он нахмурился и швырнул оба листа обратно на стол.

— Однако одного каллиграфического таланта мало. Вы грубы, бесцеремонны, скрытны и, судя по утреннему представлению, импульсивны. Моя канцелярия — не место для истерик.

От этих слов меня будто окатили кипятком. Истеричка? Я, которая три года молча глотала оскорбления? Я, которая только что прошлёпала полгорода по снегу ради шанса?

— Я не истеричка, — выпалила я, и голос мой, к моему ужасу, дрогнул.

— Я… я очень нуждаюсь в этой работе. И я умею работать. Да, я сегодня ошиблась. Но я научусь. Я буду идеальной секретаршей.

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Казалось, он видел насквозь — мой страх, мою гордость, моё отчаяние.

— Нужда — плохой советчик, но иногда — хороший мотиватор, — наконец произнёс он.

— Хорошо. Я возьму вас.

Облегчение, сладкое и головокружительное, хлынуло на меня волной. Я уже готова была выдохнуть, как он продолжил:

— На испытательный срок.

И в этот самый момент за дверью раздался громкий, театральный вздох, а затем — возмущённое ворчание. Дверь распахнулась без стука, и на пороге возникла Фрида, вся красная от негодования.

— Испытательный срок⁈ — прогремела она, упирая руки в бока. — Рихард Вальтер, у тебя совесть есть⁈ Я сорок лет таскаю тебе эти кипы бумаг, спасаю от твоего же почерка, который, не в обиду будь сказано, только драконы да куры лапой выводят, и ты, когда я наконец-то нашла себе замену — ангела во плоти с почерком лебедя! — ты говоришь ей про «испытательный срок»⁈ Да как ты смеешь!

— Фрида, это неуважительно, — холодно парировал генерал, но в его глазах мелькнуло знакомое раздражение, смешанное с чем-то вроде привычной усталости.

— Я — начальник. Я решаю.

— Начальник⁈ — Фрида фыркнула и сделала шаг вперёд, тыча в него пальцем.

— Я тебя пеленала, когда ты ещё гадким утёнком был и чешую с крыльев молочными зубами чистил! Я твоей матери поклялась присматривать за тобой! Так вот я тебе говорю, начальник: ты обязан взять эту даму на работу! Нормально, на постоянной основе! Мои старые кости стучат, требуя покоя! Ты что, мою старость не уважаешь?

Они стояли друг напротив друга, седая, разъярённая фурия в чепце и громадный, суровый генерал-дракон. И в этой сцене было что-то настолько домашнее, настолько выходящее за рамки обычной субординации, что мой страх на миг отступил, уступив место изумлению.

Рихард Вальтер закатил глаза. Это был жест настолько человеческий, настолько уставший, что он вмиг сделал его… ближе.

— Фрида,