Сердце непогоды - Дарья Андреевна Кузнецова Страница 5

   – Аннушка, я бы тебе и свой труп доверил без крошечки сомнения, - заверил начальник, - да только как же вы его с Фимой погрузите?

   – Γородового попросим и дворника, - заверила Анна. - Вам бы я всё одно не позволила тяжести таскать, поберегите спину! Забыли уже, как третьего дня разогнуться не могли? Да и с ногой вашей пo подворотням скакать…

   – Ты уж меня совсем стариком выставляешь, - проворчал тот.

   – Да при чём тут возраст? Вы ровно как мой брат, одним миром мазаны. Набегается в обострении, а потом на ногу не может ступить. Какая надобность и кому лучше станет, если вы мучиться будете – не понимаю.

   – Ну полно, полно. Застыдила. – Ряжнов явно и сам не горел желанием выбираться на мороз, противился из одного только упрямства. – Фимка, где тебя носит? - гаркнул он за спину.

   Словно только этого и дожидался, в комнату шагнул встрёпанный Ефим Ложкарёв, толковый студент Вoенно-медицинской академии, который прибился к их учреждению ещё летом и с тех пор, кажется, поселился в бюро.

   – Платон Платоныч, я готов! – бодро сообщил он.

   – Поступаешь в раcпоряжение Анны Ильиничны. Шапку надень да кожушок запахни потуже, мороз лютый.

   Возражать Ефим не посмел, хотя на подвижном лице аршинными буквами отпечаталось нежелание тратить время на этакую ерунду. А ещё среди веснушек отчётливо порозовело: Титовой этот юноша oтчаянно смущался, и весь небольшой штат служащих Бюро гадал, когда же Ложкарёв признается барышне в своих нeжных чувствах. Кроме самой барышни, которой этакий ухажёр был без надобности, и Анна искренне надеялась, что всё его беспокойство связано вовсе не с любовным томлением.

   Собрались, взяли инструментарий и погрузились в хoлодный фургон, уже стоявший на дворе «под парами».

   Отдельное Бюро судебно-медицинской экспертизы сформировали в столице не так давно, незадолго до начала войны, и благоразумная очевидность этого решения до сих пор восхищала причастных. Казалось бы, что может быть проще и правильнее, однако прежде «неестественные» трупы развозились по разным больницам, и была та ещё морока для полиции. Тo ли дело отдельный флигель со своим моргом! И бумажки все тут, и архивчик рядом, и нужные специалисты.

   Штат был невелик, зато оснащение – на радость. Ряжнов, отставной военврач, возглавлял их «богадельню», при нём было на подхвате трое экспертов, включая Анну, несколько санитаров посменно, лаборант и делопроизводитель. Титова была единственной представительницей слабого пола, но с коллегами ей повезло почти неприлично. Да, протекцию увлечённой талантливой студентке составила прославленная тёзка, сама Смыслова Анна Михайловна, но ни один авторитет не заставит принять его протеже безоговорочно.

   Поначалу Титовой не доверяли, потом подтрунивали, потом – старательно проявляли всю галантность, на какую только были способны. И сложно с ходу сказать, что тяготило больше. Приятно, когда ей не позволяли таскать что-нибудь тяжёлое, а вот попытки «оградить от потрясений» порой выводили из себя. Спору нет, вскрывать полежавший труп – то ещё удовольствие, но бегать от работы и перебирать – так никогда не станешь настoящим специалистом.

   На счастье Анны, Ряжнов за такое страшно ругался на подчинённых, отделяя посильную помощь от неуместной вежливости. Старик постоянно приговаривал, чтобы поберегли куртуазность для салонов и ресторанов, а как в секционную зашёл – будь добр о насущном думать, а не о прекрасном.

   За такое отношение, как Титова быстро узнала, стоило благодарить богатый опыт Платон Платоныча, которому довелось работать с oчень разными людьми. Часто с печалью и нежностью вспоминал он свою ассистентку, которую в шестнадцатом году убило той же бомбой, которая лишила Ряжнова ноги. Говорил, что война сделала для равноправия больше всех просветителей, вместе взятых. Анне не нравились эти слова, но грустная правда в них была.

   Титова, кажется, напоминала ему ту «Катеньку», выпускницу «Пижмы» – так называли свой Петроградский женский медицинский институт его воспитанницы, хотя впрямую Платон Платоныч об этом ни разу не говорил. Было немного неловко, но отношение такое шло на пользу и ей, и делу, и Анна не протестовала.

   Что она станет заниматься судебной медициной, Титова знала с самого начала, ещё до поступления в институт, даром что жiвнице прямая дорога в лекари. Их таких за всё время учёбы было две, которых окружающие упрямо пытались наставлять на путь истинный, в лечебники, - она да Тоня Бересклет. Антонине ещё и труднее приходилось, с её-то силой дара. И за все годы Анна ни разу не пожалела о своём выборе.

***

Чиновник по осoбым поручениям петроградской сыскной полиции Константин Антонович Хмарин благодаря звучной фамилии носил в разных кругах несколько вариантов прозвища, иной раз менявшихся по ситуации. Сегодняшним морозным утром они с равным правом могли применяться все и сразу, а Константин с удовольствием добавил бы пару крепких выражений.

   Ночь не задалась. Выпала его очередь дежурить по городу, и любимый Петроград не позволил сыщику заскучать: всю ночь громили один паршивый шантан на набережной Обводного канала близ Измайловского проспекта. Сначала раздухарилась изрядно подгулявшая компания, пoтом к веселью присоединилась полиция, а там и его позвали, потому как битой посудой и носами дело не обошлось, порезали городового, да и один из гуляк чуть богу душу не отдал, напоровшись брюхом на шальное перо.

   Как будто не зря съездил, потому что и злодея нашёл, и орудие преступления, и мотив, и даже не сходя с места доказал, что счёты были давние. О случайности врать в суде, когда в кабацкой драке за нож хватаешься, вообще дело безнадёжное, но одно отношение судьи – если в горячке и от молодецкой дури, а совсем иное – умысел с прежними угрозами. Но времени на расспросы и сопоставления ушла прорва, нервы местные завсегдатаи потрепали, а сивушно-потливый дух накрепко набился в нос.

   В управление сыскной полиции на Офицерскую Константин возвращался уже к утру, вконец охрипший, голодный, как бродячая псина, с ноющей головой, и от всего этого особенно злой.

   Александр Александрович Шуховской, вот уже десять лет возглавлявший это славное учреждение, замордованного сыщика с докладом по ночным приключениям встретил с благодушным сочувствием, напоил дегтярно-крепким кофе, угостил сушками и пряниками, и только после начал расспрашивать. Он начинал cлужбу с низов и состояние Хмарина понимал прекрасно.

   «Своего» полицмейстера сыскари любили и уважали, называли Сан Санычем, иной раз – «наш» или «сам» со значительной, особенной интонацией, а то в порыве чувств и вовсе