Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер Страница 39

Пусть думают, что удар сработал.

Пусть расслабятся.

Пусть даже попробуют проследить.

Иногда лучший способ поймать руку — сделать вид, что не чувствуешь, как она тянется к горлу.

— Настой можно заменить? — спросила я у лекаря.

— На похожий по запаху и виду — да.

— Сделайте.

И оставьте во флаконе столько, чтобы при желании можно было показать «использование».

— Понял.

Когда он ушел, унося флакон для подмены, Морвейн задержалась.

— Вы уверены, что хотите играть именно так? — спросила она.

— Да.

— Это риск.

— Все, что у меня сейчас есть, — риск.

— Я не об этом. — Она посмотрела очень прямо. — Если король узнает, что вы сознательно позволили слуху о своей слабости жить несколько часов, ему это не понравится.

Я усмехнулась.

— Надо же. Я уже начинаю скучать по вещам, которые ему нравятся.

Но Морвейн не отвела взгляда.

— Я серьезно.

— И я. — Я оперлась ладонями о стол. — Слушай внимательно. До сегодняшнего утра по дворцу жили слухи, что я нестабильна. После прачечной они ослабели. Эйлера попыталась вернуть их обратно, но уже с новой целью — чтобы я выпала из ночной игры.

Если я сейчас начну яростно опровергать сплетни, я только подтвержу, что они попали.

Если же я позволю им прожить до ночи, а потом выйду из этой «слабости» именно тогда, когда меня никто не ждет, — это будет удар сильнее.

И по ней.

И по тем, кто за ней стоит.

Морвейн молчала недолго.

Потом кивнула.

— Хорошо.

Она уже направилась к двери, когда я остановила ее:

— И еще одно.

— Да?

— Кто в западном крыле имеет доступ к лекарским комнатам и помощникам?

— Ранвик имел.

И одна из горничных Эйлеры — Силья. Она раньше служила в верхних покоях при старом лекарском крыле.

— Значит, проверим и ее.

Когда Морвейн ушла, я наконец осталась одна.

Ненадолго.

Но этого хватило, чтобы подойти к столу и разложить перед собой все, что уже имело вес:

записку Эйлеры,

портрет,

черный ключ,

пустой лист для новых заметок.

Иногда человеку нужно увидеть собственную войну предметно. Не как бурю чувств, а как ряд точек, которые уже можно соединять.

Эйлера знала о настое.

Эйлера знала, что у меня болят виски.

Эйлера знала, что в коридорах уже пошли слухи о моих приступах.

Эйлера боялась, что я нашла нечто раньше нее.

Значит, она не просто ревнует.

Она спешит.

А спешит тот, кто чувствует: что-то уходит из рук.

Я взяла записку двумя пальцами и снова перечитала.

Иногда женщина женщине нужнее, чем гордый король своей правде.

Красиво.

Даже почти трогательно.

Если бы не запах ловушки.

— Ошиблась, — произнесла я тихо. — Женщина женщине действительно может быть нужнее.

Но не ты мне.

В зеркале за моей спиной тонко звякнул лед.

Я обернулась.

На стекле проступало новое слово.

Не фраза.

Только одно.

Сердце.

Я замерла.

Проверь кровь.

Теперь — сердце.

Кровь и сердце.

Печать снежной крови.

Печать на сердечном контуре.

Слова из лекарских записей.

Слова из памяти.

Слова зеркала.

Все тянулось в одну точку.

И вдруг я поняла, что до ночи мне нужен еще один ответ.

Не от Эйлеры.

Не от Морвейн.

Даже не от дракона.

От себя.

Точнее — от собственного тела.

От того, что во мне осталось от той женщины, чье сердце однажды запечатали так, что она перестала быть собой.

Я подошла к шкатулке, достала маленький серебряный нож для бумаг — другой, не тот, что был в западном крыле, — и села у камина.

Очень осторожно провела лезвием по подушечке пальца.

Капля крови выступила сразу — яркая, густая, почти слишком темная для такой бледной руки.

Ничего.

Потом я поднесла палец ближе к короне.

И кровь вспыхнула.

Не огнем. Льдом.

На секунду капля стала почти прозрачной, как кристалл, а потом из нее в воздухе вытянулась тончайшая белая нить и дрогнула в направлении груди — прямо к сердцу.

У меня перехватило дыхание.

Я прижала ладонь к ребрам.

Там, глубоко под грудиной, откликнулось чем-то болезненным. Не приступом. Не острой болью. Словно внутри стоял замок, который почувствовал родной ключ где-то совсем рядом и теперь дрожал в ожидании.

Вот оно.

Печать действительно жила не в короне как таковой.

Корона только держала.

А настоящий узел сидел глубже.

В сердце.

В крови.

Внутри самой линии рода.

Я быстро стерла кровь, спрятала нож и сидела неподвижно еще несколько секунд, пока дыхание выравнивалось.

Очень хорошо.

Очень страшно.

И очень полезно.

Теперь я знала хотя бы одно: если в ночном тайнике будут документы или ритуальные записи, искать нужно не просто сведения о дочери или заговоре.

Искать нужно все, что связано с сердечной печатью.

Потому что если я не пойму, как она работает, любой мой новый шаг могут снова использовать против меня — через тело, через слабость, через магию.

В дверь постучали.

Вернулся лекарь с подмененным флаконом.

Я проверила запах, цвет, вязкость — почти не отличить.

Прекрасно.

К вечеру по дворцу уже наверняка знали, что я «приняла заботу» Эйлеры.

Пусть.

Чем мягче они постелят мне видимую слабость, тем больнее будет, когда ночью я встану.

Когда стемнело окончательно, ужин подали в покои.

Я почти не ела, но позволила слугам увидеть, как устаю, как тру виски, как отпускаю Илину раньше, чем обычно.

Потом сама легла на постель поверх покрывала, не раздеваясь до конца, и дождалась, пока за дверью стихнут лишние шаги.

Через некоторое время раздался тихий условный стук.

Три раза.

Пауза.

Один раз.

Морвейн.

Я встала сразу.

Слабой больше можно было не быть.

Открыла.

На пороге стояли Морвейн и Торвальд. Оба в темной одежде, без лишних украшений, с лицами людей, которые уже давно приняли: этой ночью они идут не в кладовую, а в самый центр старого льда.

— Все готово, — сказала Морвейн.

— За мной не следили?

— Следили, — отозвался Торвальд.