Игра желаний: Преданность - Хейзел Райли Страница 39

— Хорошо? Тебе правда было хорошо, Афродита? — шипит он, и я не понимаю, с чего он так вдруг взбесился. — Этого ты хочешь от жизни? Проводить двадцать пять минут в приватке со сломленным человеком, который не может дать тебе ничего, кроме оргазма? Этого, по-твоему, ты заслуживаешь? Ты умная, у тебя золотые мозги, Афродита. Ты и сама знаешь, что всё это — пустая трата времени. Ни этот папенькин сынок, разодетый как франт, не даст тебе того, чего ты стоишь, ни я — я тоже не тот мужчина, который на это способен. Смирись с этим и придерживайся профессиональных отношений. Ясно?

Яростность его слов в сочетании с холодным и гневным тоном заставляет меня замолчать. Я не могу сформулировать ни единой мысли, не говоря уже об ответе, достойном быть произнесенным вслух.

— Это правда то, чего ты хочешь? Ну же, отвечай мне! — требует он. — Хочешь, чтобы я иногда тебя трахал, просто чтобы развеять скуку?

Я плотно сжимаю губы, но не свожу с него глаз.

— Отвечай мне, Афродита! — кричит он.

У меня дрожит губа.

Тимос, возможно, понимает, что напугал меня и сорвался на крик. Он опускает голову, его плечи прерывисто вздымаются. В конце концов он запускает пальцы в волосы, взъерошивая их резким жестом.

— Мой отец заболел, когда мне было семнадцать, — шепчет он так тихо, что мне могло и почудиться. — Моя семья никогда не была зажиточной. Двое детей и одна зарплата — это непросто. Мы выживали, хоть и с трудом. Когда папа начал болеть, расходы выросли, а на его заработок мы больше рассчитывать не могли. Университет был мне не по карману, и я решил пойти в армию, потому что там хорошо платили. Я ведь хотел учиться на врача, знаешь? А вместо этого стал военным, приученным к дисциплине и порядку. Я возвращался домой дважды в год, всю зарплату отправлял матери. И всё же отцу лучше не становилось. Траты росли, становясь почти неподъемными. Мы тринадцать лет балансируем на грани, а мой отец живет в аду. Поэтому я ушел из армии и стал искать работу телохранителем. Платят больше, но всё равно недостаточно. Пока мне не предложили работать на Кроноса Лайвли. Триста тысяч долларов в неделю. Мечта. Я не верил, что это правда. Лицо матери, когда я ей об этом сказал, до сих пор стоит у меня перед глазами…

У меня в глазах стоят слезы, а на сердце тяжесть. Даже если сама по себе история печальна, эмоции в голосе Тимоса и внезапная хрупкость, которую он мне показывает, наносят мне окончательный удар.

— Так вот какая была чрезвычайная ситуация, — догадываюсь я. — Твой отец?

Он кивает. — Его экстренно прооперировали. Пойдет на поправку.

— Вернись к нему. Я скажу Кроносу, чтобы он всё равно тебе заплатил. Будь рядом со своей семьей, Ти…

Он медленно качает головой. — Спасибо, Афродита, но в этом нет нужды. Здесь я полезнее.

Я пытаюсь возразить, но Тимос перехватывает моё запястье и прижимает мою ладонь к своему лицу. — Моя татуировка. Тот «Икс» на скуле.

Поддавшись порыву, я провожу кончиками пальцев по его коже, отмеченной черными чернилами. Тот самый «Икс», который я заметила с первой же секунды нашего знакомства и который всегда пробуждал во мне нездоровое любопытство.

— Место, где он набит, — это то самое место, куда отец всегда целовал меня, еще когда я был маленьким. — Говоря это, он едва заметно улыбается. — Не знаю почему. Он всегда робко целовал меня в эту скулу — он никогда не был открытым человеком и с трудом позволял себе нежности.

— Тимос…

Не знаю, что добавить. Всё, что мне хочется сказать, было бы неуместным.

Но если бы я могла, я бы сказала ему, что он ошибается. Что он может дать очень многое — и я не только о себе. Я бы сказала, что вижу в нём гораздо больше, чем он сам. В этом человеке есть трещина, и сквозь неё пробивается ослепительный свет. Целый мир прекрасных вещей, которые ему стоило бы показывать чаще — и, главное, с гордостью.

Сама того не замечая, я приподнимаюсь на цыпочки. Тимос замечает это движение и слегка наклоняется — возможно, ведомый тем же неосознанным порывом, что и я.

Меня тянет к нему с неистовой, неконтролируемой силой.

Я хочу, чтобы он меня поцеловал. Хочу, чтобы он меня коснулся. Пусть даже просто провел бы подушечками пальцев по тыльной стороне ладони или накрутил прядь моих волос на палец. Мне хватило бы малейшего жеста, хотя я и знаю: это никогда не утолит голод, выжигающий меня изнутри.

Нас разделяют считанные сантиметры. Его глаза прикованы к моим губам, и я дрожу от мысли, что он вот-вот сократит это расстояние.

Но этого не происходит. Или, если он и собирался, то в последний момент передумал. Он кривит губы в подобии улыбки и убирает прядь с моего лица. Затем приближает губы к моему уху, коснувшись сначала мочки.

— Κανείς δεν θα είναι ποτέ τόσο καλός όσο εσύ, αλλά πρέπει να φιλοδοξείς για τα καλύτερα πράγματα που μπορεί να σου δώσει η ζωή. Κατάλαβες, Σείριος; (Kaneís den tha eínai poté tóso kalós óso esý, allá prépei na filodoxeís gia ta kalýtera prágmata pou boreí na sou dósei i zoí. Katálaves, Seírios?) — прошептал он. — [Никто никогда не будет достоин тебя, но ты должна стремиться к лучшему, что может дать тебе жизнь. Поняла, Сириус?]

— Ты назвал меня «Сириус», — шепчу я с трудом.

Тимос морщит нос, будто смущаясь. — Я тут кое-что поискал. В интернете пишут, что это самая яркая звезда во Вселенной. Я прав, профессор?

Я улыбаюсь прозвищу. — Да, это так. Это самая яркая звезда, но не потому, что она сама по себе обладает такой светимостью. Она кажется нам ярче любой другой звезды на небе лишь потому, что находится «всего» в восьми с половиной световых годах от нас. Это восьмая по близости к нам звезда, включая Солнце, и именно поэтому её сияние кажется нам таким интенсивным.

Он на несколько секунд застывает с открытым ртом. — А я-то думал, что сказал тебе что-то милое.

Недолго думая, я ласково провожу рукой по его лицу. — Это было прекрасно. Уж точно лучше быть «Сириусом», чем «денежным мешком на ножках».

Мне удается вытянуть из него вторую улыбку. За один час я видела, как Тимос улыбнулся дважды. И пусть это не те улыбки во весь рот, что озаряют всё