Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен Страница 36

— Пироги так не поднимаются, — пробормотала Ульяна и перекрестилась. — Я теперь вообще хлеб проверять буду. Вдруг он смотрит.

Марья стояла у стола, сжимая в пальцах рябиновую ветку. Нить на её запястье, обмотанная красной ниткой поверх зелёного света, после каравая снова стала чуть тяжелее, будто чужая магия попыталась зацепиться и не до конца отпустила. Велеслав находился рядом — не заслонял её, не командовал, не отводил за спину. Просто стоял так, чтобы если каравай снова потянется к нити, успеть помочь.

Марья это заметила. И снова сделала вид, что нет.

— Никто к столу не подходит, — сказала она. — Руками не трогать. Ножом не резать. На пробу не брать. И если кто-то сейчас предложит «кусочек, чтобы понять», я лично объясню, что понимание иногда приходит через крапивный отвар.

Клава, вся в подсохшей тине и с перекошенной гирляндой на плече, осторожно подняла руку.

— А если ленточкой накрыть? Чтобы выглядело менее угрожающе.

Марья медленно повернулась к ней.

— Клава, если ты подойдёшь к живому хлебу с украшениями, станешь первой болотной начинкой.

Кикимора обиженно прижала к груди мокрую тетрадку.

— Я просто хотела смягчить впечатление.

— Впечатление у нас уже мягкое, — сказала Марья. — Оно шевелится.

Под холстиной тихо стукнуло. Раз. Второй. Третий.

Точно так же ночью стучала мокрая фигура в окно избушки.

Марья посмотрела на Велеслава. Он уже глядел на знак, проступивший на корке каравая перед тем, как они накрыли его тканью: круг, пересечённый волной.

— Чёрная заводь, — сказал он.

— Это место или очередная радость с зубами?

— И то и другое, если не соблюдать старые договоры.

— Прекрасно. Сначала дом учил нас уживаться, теперь вода будет учить договариваться. Что дальше? Воздух научит нас дышать по очереди?

Из-под холстины снова послышался тонкий стук. Люди отпрянули. Параска прижала ладонь к груди и впервые за всё время не нашлась, что сказать.

— Ждать нельзя, — сказал Велеслав.

— Да я уже поняла, что у нас день без возможности посидеть и подумать, — ответила Марья. — Сначала к моей избе. Мне нужны травы, соль, рябина и чистые нити. А ещё мне нужен домовой, который очень вовремя вспомнит, что значит говорить правду.

Тихон, стоявший у ворот и пытавшийся быть меньше собственной вины, вздрогнул.

Марья не повысила голос. Ей и не требовалось.

— Пошли.

До её избы дошли почти молча. Деревня провожала их взглядами. Сорока на крыше у Параски попыталась было крикнуть что-то про «жених идёт», но Марья подняла рябиновую ветку, и птица благоразумно сделала вид, что просто кашлянула.

Тихон плёлся следом, весь в саже, с опущенными плечами и таким видом, будто его уже трижды наказали, но главное наказание всё ещё впереди. Во дворе Марьиной избы он остановился у крыльца и тихо сказал:

— Я с вами пойду.

Марья открывала дверь, но на этих словах замерла.

— Нет.

— Марьюшка…

— Нет, Тихон.

— Я помогу. Я должен. Всё же началось из-за меня.

Она обернулась. На лице у неё не было той горячей злости, которой он боялся. Было хуже: усталое, острое разочарование.

— Всё началось не только из-за тебя. Но ты дал чужим рукам то, что было моим. Нитку. Волос. Доверие к дому. Твоё «я как лучше» открыло дверь туда, куда я тебя не просила заглядывать.

Тихон сгорбился.

— Я же как лучше хотел.

— Вот именно. Самые большие беды почему-то начинаются со слов «я как лучше». А потом кто-то другой стоит с брачной нитью на руке, живым караваем на столе и кикиморой с тетрадкой за плечом.

Клава тихо подняла палец.

— Я могу вести список дел, пока вы будете у заводи. Чтобы Тихон не скучал.

Марья посмотрела на неё так, что кикимора немедленно спрятала тетрадку в волосы. Из волос возмущённо квакнула маленькая лягушка.

Велеслав стоял у калитки и молчал. Но Марья видела, что он слушает. Не вмешивается, потому что это её дом, её домовой и её границы. После ночи в избушке он всё чаще понимал, когда надо стоять рядом, а когда — не заходить дальше порога.

Тихон осторожно шагнул ближе.

— Тогда скажи, что делать. Только скажи. Я больше не буду решать за тебя.

Марья долго смотрела на него. Простить сразу она не могла. Да и не хотела делать вид, что виноватый взгляд стирает последствия. Но вина Тихона была не злой. Глупой, самоуверенной, домовито-наглой, но всё-таки не злой.

— Будешь охранять каравай, — сказала она наконец. — Никого к нему не подпускать. Никого. Если появится Агафья — не верить ни одному слову. Если сорока начнёт советовать — гнать. Если Параска решит отрезать кусочек «для обряда» — кусать за подол. И больше никогда не устраивать мою судьбу.

Тихон опустил голову.

— Не буду.

— Начни с того, что послушаешь.

Он кивнул. На этот раз без ворчания.

Марья быстро собрала сумку: полынь, сухую рябину, зверобой, соль, красную нить, чистую тряпицу, нож и маленький пузырёк воды, настоянной на серебряной траве. Потом они вышли к дороге, где зелёная нить уже тянулась в сторону низины, за старую мельницу.

Клава, конечно, пошла следом.

— Я знаю короткую дорогу, — радостно объявила она.

Велеслав даже не повернул головы.

— По коротким дорогам Клавы обычно возвращаются с ряской в ушах и без достоинства.

— Неправда, — обиделась кикимора. — Достоинство иногда остаётся. В кустах.

Марья поправила сумку на плече.

— Конкретно. Где яма, где топь, где водяной может схватить за ногу?

Клава оживилась.

— Яма справа, но она приличная, только пугает. Топь слева, туда лучше не смотреть ласково, она привязывается. Водяной за ногу не хватает, если сначала поздороваться. Русалки хватают за настроение, это хуже. А ещё там камень, который делает вид, что сухой.

— Потрясающе, — сказала Марья. — Местность с характером и плохим воспитанием.

Дорога к Чёрной заводи постепенно менялась. Сухая земля становилась мягкой. Мох уступал место мокрой траве, под сапогами чавкало, воздух густел от запаха ила, тины и старой воды. Где-то впереди скрипело мельничное колесо, хотя до самой заводи ещё оставалось идти, а ветра не было.

— Раньше это было договорное место, — сказал Велеслав. — Люди брали воду для мельницы. Водяной получал подношения и уважение. Русалки не пугали детей у мостков. Деревня не бросала в заводь