Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен Страница 35

Он остановился. Послушал даже сейчас.

— Если корни коснутся нити, каравай станет свидетелем обряда среди людей. Связь укрепится их верой. Не только лесом.

Марья поняла сразу.

Вот зачем была сорока. Вот зачем слухи. Вот зачем Параска, Ульяна, староста, мука, мёд, рушники и разговоры о свадьбе. Чем больше людей верили, что обряд настоящий, тем сильнее становился каравай.

— Все назад, — сказала она.

— Марьюшка… — начала Параска.

— Назад!

На этот раз подчинились даже те, кто обычно слушал только себя.

Марья выхватила из корзины полынь, соль и рябиновую ветку. Соль посыпалась на стол белой линией. Полынь легла поверх корней, рябина ударила по караваю, как тонкая красная плеть.

Корни зашипели и отступили.

На мгновение.

Потом полезли снова.

Тихон, белый от вины, бросился к печи.

— Уголь! Уголь нужен! Или зола! Или…

Он запутался в рушнике, споткнулся, чуть не уронил кочергу и с грохотом сел на пол.

— Я помогаю! — отчаянно сообщил он снизу.

— Вижу, — сказала Марья. — Очень громко.

Клава вдруг просунулась в дверь с ведёрком тины.

— У меня есть решение.

Марья даже не обернулась.

— Если это фата, я тебя закопаю.

— Тина. Болотная. Свежая. В болоте всё долго думает, прежде чем расти. Может, корни тоже задумаются.

В комнате повисла пауза.

Марья медленно повернулась к кикиморе.

— Клава, если это сработает, я назову тебя полезной. Один раз.

Клава засияла так, что чуть не расплескала ведро.

— При свидетелях?

— Не торгуйся.

Тина легла на край каравая тяжёлой зелёной массой. Корни дёрнулись. Зашипели. Попытались пробиться через болотную вязкость и действительно замедлились, словно их мысли увязли вместе с ростом.

Велеслав добавил лесную печать. Марья закрепила солью. Корни застыли.

Каравай не умер. Не рассыпался. Не стал обычным хлебом.

Он просто замер, тяжёлый и румяный, с живым знаком под коркой.

— Где Агафья? — спросила Марья.

Все обернулись.

У печи было пусто.

Староста выругался. Параска перекрестилась. Тихон, всё ещё сидевший на полу в рушнике, тихо застонал.

— Ушла, — сказал Велеслав.

— Не ушла, — мрачно поправила Марья. — Сделала следующий ход.

Каравай вдруг снова дрогнул. На его корке проступил новый знак: круг, пересечённый волнистой линией.

Велеслав наклонился ближе.

— Чёрная заводь.

— Даже не спрашиваю, хорошее ли это место.

— Нет.

Клава подняла руку.

— Зато я там всех знаю.

— Вот это и пугает, — сказала Марья.

В печи взметнулся дым. Не обычный, а тонкий, зелёно-серый. Он свернулся над углями в кривую надпись:

Общее дело ждёт у воды.

Марья закрыла глаза.

— Яга.

Из дыма донеслось довольное хмыканье, хотя самой Яги видно не было.

— Серьёзно? — сказала Марья в печь. — Мы только пережили дом, теперь нас отправляют к воде?

Дым рассеялся, не посчитав нужным оправдываться.

Параска, до этого удивительно долго молчавшая, осторожно спросила:

— Так свадьбы теперь не будет?

Марья открыла глаза и посмотрела на шевелящийся под тиной каравай.

— Если кто-то ещё скажет слово «свадьба», я выдам этот хлеб замуж за печь.

Печь громко хлопнула заслонкой, будто была против.

— Тогда за болото, — уточнила Марья.

— Болото занято организацией, — радостно сказала Клава.

Марья вдохнула, выдохнула и повернулась к Велеславу.

— Чёрная заводь?

— Да.

— Второе испытание?

— Похоже на то.

— Агафья?

— Уже там или скоро будет.

Марья посмотрела на Тихона. Домовой поднялся, запутавшись в рушнике окончательно.

— Ты остаёшься здесь. Следишь, чтобы никто не резал каравай, не нюхал каравай, не молился на каравай и не пытался понять, вкусный ли он.

— А если он сам полезет?

— Бей ложкой. У тебя теперь большой опыт с бытовыми предметами.

Тихон кивнул так серьёзно, будто получил княжеский приказ.

Они вышли из дома Параски под взглядами всей деревни. Теперь люди смотрели уже не с восторженным свадебным любопытством, а с тревогой. Слух всё ещё жил, но в нём появилась трещина: шевелящийся каравай убедительно доказывал, что не всякая «судьба» хочет добра.

На краю деревни Марья остановилась, оглянулась на свою избу, на толпу, на Тихона, который стоял у двери с ложкой в руке и видом стража обряда. Потом перевела взгляд к лесу.

Нить на запястье светилась ровно. Тоньше, чем вчера. Но теперь в ней будто пульсировал знак воды.

— Идём, — сказала она.

Клава встрепенулась.

— Я покажу короткую дорогу.

— Если короткая дорога ведёт в болото, я заранее против.

— Не в болото, а через болото.

— Разницы пока не вижу.

Велеслав шагнул рядом. Не впереди. Рядом. Марья заметила и на этот раз не стала язвить.

Пока они уходили к лесной дороге, Агафья уже стояла за деревней, у старого оврага, где земля всегда была влажной даже в сухое лето. Светлый платок съехал на плечи, лицо стало усталым и на несколько лет старше. В руках она держала крошку каравая, почерневшую по краю.

Она опустилась на колени и положила крошку на землю.

— Первый узел не удержался, — прошептала она. — Но второй откроется у воды.

Из земли выступили тонкие корешки. Они коснулись её пальцев не как нападение, а как ответ. Агафья не отдёрнула руку. Только закрыла глаза, и на лице её проступила такая боль, что мягкая сваха на миг исчезла, оставив женщину, которая слишком долго держалась за потерю.

Из-под земли донёсся шёпот:

— Невеста слышит. Хозяин связан. Вода вспомнит.

Агафья сжала губы.

— Я всё сделаю, — сказала она. — Только верните мне её.

Корешок поднялся выше и коснулся крошки. Та вздрогнула и проросла прямо в её ладони тонким бледным ростком.

А в Заречье тем временем никто ещё не понимал, что свадебный каравай был не угощением, а приглашением для того, что давно ждало под корнями.

Глава 7. Чёрная заводь

После каравая во дворе стало так тихо, что Марья впервые за день услышала, как потрескивает остывающая печь.

Ещё недавно Заречье шумело, сватало, спорило о приданом, обсуждало лесные владения Велеслава и пыталось решить, какой каравай уместнее для свадьбы с Лешим. Теперь женщины стояли у стен, мужики жались ближе к дверям, а баба Параска, которая обычно могла одной фразой оживить целый сход, молчала и смотрела на накрытый холстиной хлеб. Холстина едва заметно шевелилась. Под ней что-то медленно скребло по столу тонкими корешками.

— Может, он просто… неудачно поднялся? —