Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости - Адриана Вайс Страница 36

Какое высокомерие.

Какая наглость.

Но чем дольше она говорит, тем сильнее это раздражение смешивается с другим, куда более тревожным чувством.

Она… верит. Демоны ее подери, она сама верит в то, что говорит!

В ее голосе звенит не фальшь актрисы, а неподдельное, праведное негодование. И самое ужасное… я не могу не признать, что в ее словах есть доля жуткой, неудобной правды.

Кром, сосланный за браконьерство, и граф Версен, подозреваемый в измене. Равны ли их преступления? Нет. Справедливо ли то, что они отбывают наказание в одинаковых условиях? Нет.

А потом она говорит о детях.

И эти слова попадают в незажившую рану в моей собственной душе. Я вспоминаю споры в Королевском совете. Я помню, как несколько старых, благородных домов просили монарха проявить милость. Забирать детей, рожденных в этой дыре, отправлять их в приюты, давать им шанс. И я был согласен с их доводами.

Вот только король был непреклонен.

«Отбросы общества не способны породить ничего, кроме новых отбросов», — отрезал он тогда, и на этом разговор был окончен.

И вот теперь я слышу тот же самый аргумент, ту же самую мольбу о справедливости. Но не от благородных аристократов. А от нее. От Хелены. От самой циничной, эгоистичной и беспринципной женщины, которую я когда-либо знал.

Как это вообще возможно? Как она, самовлюбленная и отвратительная интриганка, способна на такие мысли? На такое сострадание?

Это… это ломает все, что я о ней знал.

Это либо самая искусная маска, которую она когда-либо надевала, либо…

Либо передо мной действительно стоит совершенно другая женщина?

Эта мысль, безумная, невозможная, обжигает холодом.

Я смотрю на нее — дрожащую от собственного эмоционального всплеска, с горящими глазами, — и чувствую, что стою на краю пропасти.

Еще шаг — и меня поглотит безумие Хелены.

Ее слова… они абсурдны. Они невозможны. И все же, они звучат с такой отчаянной искренностью, что проникают под кожу. Даже если она действительно так считает, я не могу воспринимать это иначе, кроме как манипуляцией.

Хелена видит, что прямая ложь не работает. Видит, что угрозы бесполезны. И теперь пытается играть на сострадании. Вызвать жалость. Втереться в доверие. Чтобы, как только я ослаблю бдительность, нанести удар.

Она не просто так рвется в это капище. Она хочет что-то там найти. Что-то, что даст ей силу, преимущество. Я ведь прав, Хелена?

Впрочем, пусть.

Пусть эта странная женщина, которую я больше не узнаю, летит со мной. Так я, по крайней мере, буду держать ее на виду. Смогу контролировать каждый ее шаг.

— Хорошо, — голос мой звучит глухо, напряженно. — Я возьму тебя.

Я отворачиваюсь, не желая больше видеть ее удивленное лицо.

Ярость, смятение, подозрение — все эти человеческие, такие сложные и грязные эмоции требуют выхода. Я позволяю им вырваться на волю, сжигая дотла свою человеческую оболочку.

Воздух вокруг меня трещит и плавится. Я чувствую, как как рвется и нарастает плоть, как кожа твердеет, превращаясь в несокрушимую обсидиановую броню. Из спины с оглушительным хлопком вырастают огромные кожистые крылья. Мир взрывается миллионами запахов, звуков, а в моих глазах вспыхивает серебряное драконье пламя.

Я — в своей истинной форме.

Я — сила. Я — ярость.

В этом теле больше нет места сомнениям.

Я поворачиваю свою огромную голову и смотрю на ошеломленную женщину, которая смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Забирайся, — рычу я, и мой голос — это грохот обвала.

В этот момент к ней бросается один из ее стражников, тот самый худощавый, что посмел мне перечить.

— Леди, нет! Мы так не договаривались! Это безумие!

Я наблюдаю с холодным любопытством.

И снова Хелена делает не то, чего я ожидаю. Хелена мягко останавливает его, извиняется, говорит, что это в интересах графа и что она обязательно вернется. А затем она опускается на колени перед рычащим волчонком, шепчет ему что-то на ухо, оставляет узелок с едой и выпрямляется.

Я снова чувствую смятение. Она извиняется? Перед кем? Перед простым солдатом? Хелена, которая никогда и ни перед кем не извинялась? Неужели один день в этом проклятом месте так сильно ее изменил?

А потом, она подходит ко мне.

Без страха.

С одной лишь стальной решимостью в глазах. И это ее выражение уже гораздо больш еопхоже на ту Хелену, которую я знал. И все же… что-то не то. Есть какое-то неуловимое различие, которое я пока никак не могу поймать.

Хелена протягивает руку и касается чешуи на моей ноге, чтобы подтянуться и забраться на спину.

В тот миг, когда ее пальцы касаются меня, по всему моему телу пробегает разряд, как от удара молнии.

Я вздрагиваю.

Это прикосновение… оно обжигает сильнее любого огня.

Ненавистное. Чужое. И в то же время… до странности знакомое.

Хелена устраивается у меня на спине, между мощными лопатками, и вцепляется в основания шейных шипов. Я чувствую ее хрупкое, теплое тело, ее прерывистое дыхание.

И тут же вспоминаю, что за шесть месяцев нашего фальшивого брака я ни разу не позволил ей прикоснуться ко мне в этой ипостаси. Мой драконий облик был моей цитаделью, моим святилищем, куда ей, с ее ложью и интригами, вход был воспрещен. А теперь я сам, добровольно, несу ее на своей спине.

Может, это не она изменилась? Может, это я?

Эта мысль обжигает хуже любого огня.

Может, я сам не заметил, как привязался к ней за эти месяцы? Может, мой приказ снять ее с костра был не проявлением милосердия и справедливости, а банальной трусостью? Слабостью, которую я не хочу признавать даже перед самим собой?

Яростная, запутанная боль разрывает меня на части.

Я не понимаю, где правда, а где ложь. Где я поступил, как подобает герцогу, а где — поддался эмоциям, позволив этой женщине водить меня за нос.

Никогда еще я не чувствовал такого острого, мучительного противоречия. Кажется, она все-таки ведьма…

Иначе как еще объяснить то, что она творит с моей головой?

Чтобы избавиться от этих мыслей, я издаю яростный рев и с силой бью крыльями, устремляясь на восток.

Мы летим сквозь холодное, сумеречное небо. Внизу проносится бесконечный, темный ковер Черного леса. Ветер свистит в ушах, очищая голову, приводя мысли в порядок. Я лечу,