Бурый. Истинная для медведя - Алисия Небесная Страница 32

Глава 33

Я не думала. Просто потянулась. Моя рука нашла его ладонь — тёплую, тяжёлую, живую. Он не шелохнулся. Только чуть сжал в ответ, будто разрешая.

В его глазах — тень. Глубокая, слишком личная, чтобы пройти мимо. И я поцеловала его. Первая.

Коснулась губ — мягко, осторожно. Словно боялась, что он исчезнет, если зайду дальше. Но он не исчез. Он остался. Ответил.

И в этот миг всё, что было между нами до этого — сдержанность, холод, паузы — исчезло. Растворилось, как дым. Остался только он. Его жар. Его рука на моей талии. Его губы — жадные, но бережные.

Меня затопило. Не страхом. Не сомнением. Желанием. Тягой.

Глубокой, дикорастущей, как буря в крови. Но вместе с тем — правильной. Такой, какой и должна быть.

Он наклоняется ближе, и по позвоночнику — дрожь. Замирает грудь. Сердце будто сжалось и отпустило в один миг.

Ноги подгибаются, стоит мне коснуться его плеча. Он чувствует это — и углубляет поцелуй

Губы становятся настойчивее. Горячее. Язык касается моего — и мир исчезает. Остаётся только он. Его дыхание. Его вкус. Его власть над моим телом.

Я растворяюсь. Слышу, как срывается тихий стон. И понимаю — это я.

Тело само знает, чего хочет. Быть с ним. Быть рядом.

Огонь внутри уже не скрыть. Я горю — и мне не страшно.

Его пальцы скользят по моей спине. Нежно, почти благоговейно. Но внутри всё кричит: «Не останавливайся…»

Я не знаю, что будет дальше. Но не боюсь.

— Идём, — голос Демида мягкий, низкий, но в нём нет места для возражений.

Он берёт меня за руку. Легко. Уверенно. Его пальцы обвивают мои, и он ведёт меня сквозь мягкий свет, сквозь приглушённую музыку.

Свет в зале меркнет. Над головой — тёплые лампы. Где-то играет живая музыка. Сердце пропускает удар. Я останавливаюсь.

— Я не умею танцевать, — шепчу, встретившись с ним взглядом.

Он не улыбается снисходительно. Не делает вид, будто это пустяк. Просто смотрит — спокойно, надёжно:

— Я поведу.

Этого достаточно.

Он кладёт руку на мою талию, другую сплетает с моей. Его ладонь — большая, уверенная.

Музыка наполняет пространство между нами, и даже неловкие шаги вскоре становятся ритмом. Мы двигаемся, как единое целое.

Он ведёт. Мягко. Спокойно. Я плыву — в его прикосновениях, в его взгляде.

И впервые чувствую себя не чужой. Не гостьей. Не обязанностью.

А женщиной, которую хотят.

Он притягивает меня ближе. И я слышу — не музыку, а его сердце.

После танца подали десерт — бокал с шоколадным муссом, покрытый вуалью из малинового соуса. Первый кусочек растаял на языке, оставляя горчинку и кислинку. И я закрыла глаза.

Вкус — как вечер: насыщенный, сбалансированный, с акцентом, который запоминается.

Улыбалась. Просто сидела и улыбалась, глядя, как огонь свечей играет на его бокале, на его пальцах.

А потом он напомнил: дома ждёт торт.

Он не просто продумал вечер. Он выстроил историю. Деталь за деталью. От платья до последнего глотка шампанского.

Я не хочу, чтобы этот вечер закончился. Не хочу возвращаться в ту реальность, где боль и одиночество. Потому что здесь — я рядом с ним. И впервые… я живая. Настоящая.

В салоне машины — тишина. Редкая, наполненная, которую не хочется нарушать.

Свет от фонарей скользит по стеклу, по его лицу, по моим коленям.

Его рука лежит рядом. Тёплая. Сильная.

Не думаю. Просто прижимаюсь плечом. Не из страха. Из желания быть ближе.

Он чуть сильнее сжимает мою ладонь.

И в этом молчании — обещание. Он рядом. Он здесь.

Сердце бьётся ровно. Но в груди — странная тяжесть. Тёплая. Сладкая. Как воспоминание, которое не хочется отпускать.

Этот вечер — больше, чем просто праздник.

Это — шаг. Настоящий. Бессловесный. И я его сделала.

Стою у входа в кухню, едва сдерживая смех. Картина — как сцена из комедии.

— Вы что тут забыли? — голос Демида звучит с угрозой, почти рыком. Холодильник, кажется, прижимается к стене.

Артём невозмутимо крутит вилку:

— Ждём вас, шеф.

Глеб, с ложкой в руках, смотрит с видом обиженного ребёнка:

— А как же торт, Демид Викторович?

Он кивает на коробку с надписью «С днём рождения, Мирослава»:

— Значит, охрана, сон — не в приоритете? Главное — десертная атака?

— Вы сами сказали: торт вечером, с именинницей, — хлопает глазами Глеб. — А мы… ждали. Полтора часа, между прочим.

— Вы оба завтра получите, — глухо отвечает Демид, но без злости.

Я не выдерживаю — смеюсь. Смеюсь громко, искренне.

Все оборачиваются.

— Я могу… разделить вашу добычу, — говорю, проходя внутрь. — Если, конечно, Глеб не съел всё до меня.

— Обидно, — тянет тот. — Я, между прочим, сдерживал Артёма.

— А я за кремом следил, — добавляет Артём.

Демид качает головой. Но уже с усмешкой:

— Пятнадцать минут. Один кусок. Только потому, что именинница сама пришла.

Он достаёт нож и открывает коробку.

— Но первый — ей. Без споров.

— Как скажешь, шеф, — отзывается Глеб. — Но я всё равно возьму тот, где вишенка.

Когда мы поднимаемся наверх, ночь уже полностью накрыла город — тёплая, тихая, обволакивающая. В доме — ни звука. Всё замерло. Но внутри меня — наоборот: сердце бьётся громче, дыхание — неровное, кожа — слишком чувствительная.

Иду впереди. Босиком. Платье скользит по ногам, шелестит, как дыхание. Останавливаюсь у двери в свою комнату. Чуть замираю. И, не оборачиваясь, слышу его:

— Устала?

— Нет, — отвечаю тихо, почти шёпотом. — Даже наоборот… Будто только проснулась.

Поворачиваюсь к нему. Медленно. Потому что боюсь — если сделаю это резко, всё, что чувствую, вырвется наружу.

А чувств много. Слишком. И все — острые, настоящие.

Он подходит ближе. Не торопится. Не давит. Просто идёт ко мне — и с каждым его шагом дышать становится всё труднее.

Его ладонь касается моей щеки. Я не отстраняюсь. Наоборот — подаюсь к его прикосновению. Щекой. Внутри — как будто тает лёд.

— Это был лучший день рождения, — шепчу.

— Так и должно быть, — отвечает он, его голос низкий, тёплый. — Всё, что касается тебя — должно быть лучшим.

Я улыбаюсь. Но в этой улыбке прячется нечто большее. Боль? Надежда? Страх? Всё вместе.

— Мираслава…

Он произносит моё имя так, будто даёт клятву. Я уже чувствую: сейчас он скажет что-то, что изменит нас.

— Сегодня ты стала взрослее… — говорит, и голос немного дрожит, будто это трудно. — Но дело не в