Бурый. Истинная для медведя - Алисия Небесная Страница 31

Пара пришла.

Ресторан сегодня был закрыт. Полностью. Ни персонала, ни посторонних. Только свечи, живая музыка — и она.

Тот самый вечер. Только для неё.

Я встал. Сидеть не мог.

Платье облегало фигуру, будто было соткано под неё. Глубокий оттенок граната подчёркивал глаза, оттенял кожу, превращая её в королеву из древней баллады.

И шла она так, как будто знала — её ждут.

— Добрый вечер, — её голос звучал иначе. Тише, спокойнее. Но с тем оттенком, что застревает под кожей.

Я подал руку. Пальцы её слегка дрожали, но она не отводила взгляд.

— Ты выглядишь… — голос поднимается к горлу, но становится сухим. — Безупречно.

Она улыбается — легко, не кокетливо. Как та, которой больше не нужно притворяться. Она знает, что она — та самая. Медальон на её шее блеснул в свете свечей. И внутри что-то сжалось. Желание. Не телесное — глубже. Быть рядом. Принадлежать. Удержать.

Разливаю шампанское по бокалам. Тонкая золотистая струя поднимается пузырьками, мерцая в свечах. Подношу ей бокал.

— С днём рождения, Мирослава, — произношу негромко и легко касаюсь её бокала своим.

Наблюдаю, как её пальцы обвивают ножку. Как она смотрит. Как улыбается — и в груди что-то мягко сдвигается. Теплеет.

Меню подбирал сам. Без излишеств, но с заботой.

Бефстроганов по старинному рецепту, пюре, свежие салаты, домашние закуски. Не ради впечатления. Ради уюта.

Сегодня — не показ. Сегодня — она.

Она расслабляется. Не от еды — от тишины, от атмосферы.

— Спасибо за букет, — её голос мягкий, чуть смущённый. Голова склонена, взгляд вниз. — Он… он прекрасен. Мне ещё никогда не дарили столько цветов.

Улыбаюсь, замечая, как к её щекам подступает румянец.

— Рад, что понравились. Значит, буду дарить чаще, — голос мой звучит теплее обычного. — Теперь — не только по праздникам.

Она поднимает глаза. И в этот миг между нами — тепло. Без суеты. Без нужных слов.

Просто она. Просто я.

Первый вечер, когда мы не чужие.

— Предлагаю… — чуть наклоняюсь вперёд, — сделать наше знакомство… более правильным.

Её брови поднимаются. Взгляд — настороженный, но не испуганный. Скорее — заинтересованный.

— Мы начали с хаоса, — продолжаю. — С угроз, с контроля. Не лучший способ заслужить твоё доверие. Или… симпатию.

Хочу, чтобы ты была рядом не по долгу. А по своему выбору.

Она молчит, но что-то меняется в лице. Я замечаю — её это тронуло.

— Расскажи мне о себе, — прошу тише. — Не как охотница. Не как та, за кем следят. Просто… как девочка, которой сегодня исполнилось восемнадцать.

Слежу за её лицом. За сменяющимися эмоциями. Удивление. Тревога. Тёплая тень улыбки.

Значит, я иду правильно. К ней.

— У меня была… обычная жизнь, — начинает она. Тихо. — Подруга, школа, младший брат… мама, папа.

Голос ровный, но в глазах уже сгущается — как небо перед бурей.

— Всё изменилось, когда мне было четырнадцать, — продолжает. — Мы возвращались с моря. Я помню, как смеялись… а потом…

Пальцы сжимаются на вилке. Взгляд опущен. Губы дрожат.

— Был удар. Свет. Потом темнота. Я… не сразу поняла, что всё кончено.

Я знаю эту историю. Вёл дело. Видел фото. Читал отчёты.

Знал, кто сидел за рулём той машины.

— Я очнулась в больнице, — шепчет она. — Одна. Только тётя рядом. Маму… папу… брата не спасли. Осталась только я.

Пауза. Пронзительная. Бьёт под рёбра.

Зверь внутри молчит. Не рычит. Он слушает. Потому что это её боль.

Тянусь к её руке. Не властно. Не резко. Просто — дотрагиваюсь. Проверяю: она рядом. Тёплая. Живая.

Она не отдёргивается. Только вздрагивает.

— Ты говоришь об этом… слишком спокойно, — произношу глухо. Не вопрос. Это злость. Затаённая.

— Сейчас — да, — отвечает твёрдо. — А тогда… я хотела спрыгнуть с окна больницы.

Тишина. А потом — вспышка.

Медленно сжимаю её пальцы.

Зверь внутри встаёт на дыбы. Не от внешней угрозы — от прошлой.

Она могла исчезнуть. Одна секунда — и её бы не стало.

А я бы даже не знал, что потерял. А уже тогда потерял бы всё.

Челюсть сводит. Отвожу взгляд, чтобы не сорваться.

— Ты хоть понимаешь, что могла сделать? — Голос срывается, хриплый, сдержанный. — Одно движение — и тебя не стало бы. Не для них. Для меня.

Она молчит. Смотрит. Понимает.

— Я не знал тебя тогда, Мирослава. Но ты уже была моей.

Встаю, отхожу. Дышу. Зверь в клетке.

— Никогда больше. Ни одной мысли. Слышишь?

Возвращаюсь. Присаживаюсь рядом. Касаюсь её щеки — почти нежно.

— Если с тобой что-то случится…

Я не договариваю.

Потому что не хочу знать, что будет.

Пальцы скользят по её щеке. Она тёплая, мягкая. Но глаза уже не те.

Боль уходит. На её месте — твёрдая, упрямая решимость.

Она дышит чаще. Сердце, уверен, колотится так, что слышно даже мне.

Медленно поднимает глаза. Прямо на меня. В них — не страх. Не благодарность. Что-то другое. Сильнее.

— Демид… — произносит тихо, почти одними губами.

Я не двигаюсь. Не навязываюсь. Но внутри — тишина перед взрывом.

Зверь напряжён, как струна. Он ждёт. Но не давит. И тогда она делает шаг. Маленький. Но достаточный. Наклоняется. Плавно. Медленно. Она тянется ко мне — неуверенно, но сама. Чувствую, как тёплое дыхание касается кожи.

Полсекунды. Взгляд. Молчание. И вот её губы — на моих. Мягко. Осторожно. Словно пробует. Словно боится сломать. Но с первым касанием что-то хрустит внутри — как лёд под пальцами. И я проваливаюсь. Отвечаю. Не просто — забираю. Прижимаю её ближе, сжимаю в талии, втягиваю запах. Этот запах — вожделение, сплетённое с теплом кожи. Он садится на язык, как вино — терпкое, сладкое, дурманящее.

Губы Мирославы податливы. Готовы. Но каждый её ответ — как искра.

Её дыхание сбивается. Пальцы сжимаются на моей груди. Она горит. Медленно. Чувствую, как внутри неё загорается пламя, как оно расползается по венам, как дрожь проходит от губ до самых коленей. И я хочу, чтобы она плавилась в этом огне. Только для меня. Я углубляю поцелуй — с нажимом, с правом. Почти хищно.

Задерживаюсь дольше. Касаюсь её языком — неторопливо, как будто пробую вкус.

А он — мёд и страх, влечение и стыд, всё вместе, и ещё больше.

И всё — моё. Она не отстраняется. Открывается. Тело податливое, губы влажные, дыхание горячее. Она звучит — тихо, едва слышно, но каждый