Нежить - Амара Кальдерини Страница 3

Никто из них больше не может позволить себе роскошь слушать истории. Никто не может.

Поэтому, когда она попросила рассказать ей историю, я согласилась. В тот вечер и каждую последующую ночь, когда наступала темнота и ее родители уходили на смену, она появлялась у меня на пороге, жаждая очередной сказки. Я начала думать о Зенни, с ее дикими кудряшками, как о неуязвимой для чумы, какой не были миллионы других детей, и какой я до сих пор горько жалею, что не была моя сестра.

Должно быть, я ошибалась.

После потасовки раздается одинокий крик, и я судорожно пытаюсь вспомнить, когда Зенни в последний раз просила рассказать сказку — или когда я вообще ее видела, — и ничего не могу вспомнить. Неужели я настолько увязла в своем эгоистичном дерьме, что не заметила ее борьбу? У меня ведь нет кучи друзей, с которыми нужно поддерживать отношения. Всегда был только ребенок напротив, и я каким-то образом не замечала чумы, медленно разрушающей ее изнутри.

Зенни снова кричит, и приглушенный звук эхом отдается в моем сердце, когда я крепче сжимаю холодный металл пистолета.

— Уилла, что ты делаешь?

Майкл отчаянно шипит у меня за спиной.

— Ты не можешь стрелять в солдат! Они помогают ей!

Мать Зенни умоляет остановиться, в ее голосе звучат слезы и паника. И я ее понимаю — те, кого отправили в лагеря, редко возвращаются обратно.

А если и возвращаются, то под сильным воздействием лекарств. Пустые. И никогда не становятся прежними.

Зенни снова кричит, на этот раз громче. Затем все погружается в жуткую тишину, и я понимаю, что ей ввели успокоительное. Кровь шумит у меня в ушах, когда я смотрю на пистолет, серый металл которого контрастирует с теплым оливковым оттенком моей ладони. Мое дыхание становится прерывистым, и тишина коридора звенит у меня в ушах, когда я прислушиваюсь к тихому шороху, с которым Зенни уносят прочь.

Голова кружится, я прячу пистолет обратно в обувную полку и пытаюсь подавить подступающую к горлу тошноту. Давление скапливается за глазами, и я сжимаю их пальцами, стараясь не представлять солдат, грузящих ее без сознания в кузов военной машины.

Я стараюсь быть такой же, как и все выжившие в чуме, и не представлять себе ничего вообще.

Но как бы я ни старалась, видения все равно нахлынули на меня, такие четкие, словно я нарисовала их на своих веках. Я вижу яркую, счастливую Зенни, запертую в обитой войлоком камере. Запястья и лодыжки связаны. Ей вводят аптечные препараты. И все это ради того, чтобы предотвратить наступление безнадежной чумы.

И я позволила им забрать ее. Мою единственную подругу.

— Убирайся! — рявкаю я на Майкла, не глядя на него, распахиваю дверь и зажмуриваю глаза от шквала образов, прежде чем утонуть в них. Образы, порожденные не только ужасами моего воображения, но и личным опытом.

Внезапно я перестаю видеть свою квартиру — только панельный потолок лагеря Исцеления. Нет, нет, нет. Теперь я свободна. Я мысленно повторяю эти слова, но они слабо сочетаются с бешеным стуком сердца и паникой, которая начинает сжимать мои ребра, как тиски.

Что бы Майкл ни увидел на моем лице, это заставляет его быстро собрать свои вещи и выскользнуть из моей квартиры, не сказав больше ни слова. Может быть, это потому, что он наконец-то понял, насколько глубоко во мне заложено чувство самосохранения. Я не способна быть бескорыстной или доброй. Я способна только на выживание — даже если это означает пожертвовать невинным ребенком, чтобы не попасть в лагерь. Даже если это означает, что я ненавижу себя так сильно, что едва могу дышать.

Когда за Майклом закрывается дверь, я наконец открываю глаза. Моя квартира опустела без него, ведь он никогда не был достаточно ярким, чтобы оставить после себя отпечаток. Мимолетный гость в незначительной жизни.

Я падаю на кровать, чувствуя себя так, словно кто-то провел стамеской по внутренней стороне моих ребер. Выдолбил их и оставил слишком хрупкими, чтобы удержать что-то внутри. Когда я, наконец, засыпаю, это происходит под воображаемый ритм слов Зенни, под ее редкий смех. Ее умные карие глаза всплывают в моем сознании, прежде чем полностью слиться с глазами моей сестры, и я больше не могу их различать. Их боль, их тени. Где чума окрасила их в разные цвета.

И когда я снова просыпаюсь, спустя несколько часов, на краю здания, на этот раз уже слишком поздно, чтобы удержать себя.

Глава 2

Уилла

Ветер проносится мимо моих ушей, а сердце подскакивает к горлу. Желудок прижимается к позвоночнику, а страх пронзает меня попеременно волнами палящего жара и льда. Не страх смерти, а страх боли. Я так долго избегал ее, жертвовал многим, чтобы не попасть в ее сети. И вот, наконец, она настигла меня в глубинах сна. Неизбежно, неотвратимо.

Мои мышцы болезненно напрягаются, когда надо мной проносится ночное небо. Глаза слепит, и я борюсь с желанием зажмуриться, чтобы заглушить, как по обе стороны от меня несется бетон. Вместо этого я поднимаю глаза к небу. Ночь затянута смогом, и, хотя по небу ползут темные тучи, одна звезда все еще светит достаточно ярко, чтобы я могла в панике приковать к ней свой взгляд.

Ее неземной свет мерцает, переливаясь в холодном воздухе дикой цветовой гаммой. Я задерживаю дыхание и вплетаю луч звезды в свой разум, словно люминесцентную нить. Я позволяю ему течь сквозь мои мысли, освещая каждое пространство небесной красотой, пока не остается места для представления о грядущей боли. Нависающий бетон подо мной, здания, проносящиеся вокруг меня, — все это испаряется, когда мое воображение устремляется к небу.

Оно окутывает звезду, похищает вспышку света и использует ее, чтобы окрасить мои мысли так ярко, что сам мир переворачивается с ног на голову. Я рисую свои фантазии четкими линиями и яркими красками, красота которых снимает жгучее напряжение в моих мышцах. В моем воображении звезда становится достаточно яркой, и я падаю уже не на землю, а в небо. Меня ждет не твердый бетон или нескончаемая боль, а сверкающая вода из шелка и света.

Я так крепко цепляюсь за этот образ, что успеваю сделать один глубокий вдох перед самым падением. Вдох, который успокаивает меня; который наполняет мои легкие, сердце и вены звездным светом.

А затем я