Нежить - Амара Кальдерини Страница 2

Запрокинув голову, я проглатываю ликер одним большим глотком, прежде чем, наконец, поворачиваюсь к Майклу, который закрыл дверь и неловко застыл посреди моей гостиной. Виски приятно обжигает горло, немного ослабляя все еще сохраняющийся ледяной холод. Не знаю, сколько времени я пробыла под открытым небом, прежде чем проснулась, и ощущение потерянного времени оседает под моей кожей, как осколки стекла.

— Всё, Майкл. Уходи сейчас же.

Он медленно моргает, и его длинные ресницы и мягкий рот так сильно напоминают мне олененка, что я удивляюсь, почему он вообще показался мне привлекательным. Аккуратно подстриженные светлые волосы, теплые карие глаза, ухоженное тело. Я использовала все это, чтобы успокоить уголек потребности, как и многие до него. Но, в конце концов, ни один из них так и не смог затронуть горящую дыру внутри меня.

Она не выросла и не погасла. Она лишь оставалась, пылая в моем центре, пока я не стала пустым существом, которым являюсь сейчас. Тоскующая. Холодная. Пустая.

— Уилла, — тихо умоляет он. Мои губы кривятся от отвращения, и когда он делает серьезный шаг в мою сторону, я отхожу, сохраняя дистанцию.

— Моя сестра была одной из нездоровых. Я не сдал ее, и посмотри, что из этого вышло. Лицо Майкла искажается от боли. — Я знаю, что мы не… что ты не… Он со вздохом качает головой. — Я знаю, что я не твой парень, но, пожалуйста, Уилла… позволь мне помочь тебе.

Майкл протягивает ко мне руку, но затем, кажется, передумывает, сжимая пальцы в кулак в воздухе, прежде чем опустить его обратно. Но не раньше, чем я замечу, как они дрожат.

Этой дрожи достаточно, чтобы на долю секунды я почувствовала себя виноватой. Но по мере того, как он продолжает, чувство вины сменяется знакомым оцепенением, которое было моим постоянным спутником на протяжении многих лет. Это редко проходит, даже когда мужчина так искренне умоляет дать ему шанс спасти меня.

Глаза Майкла сияют, и в какой-то момент мне кажется, что он вот-вот расплачется. Вместо этого он с трудом сглатывает и говорит:

— Жить в одном из их заведений лучше, чем не жить вовсе.

Если бы он только знал.

Знал, что только смерть может подсластить жизнь, как только боль может подсластить красоту. Без этого все теряет смысл — бесконечное путешествие сквозь время, увязшее в грязи и однообразии.

Если бы только Майкл знал, каково это — день за днем смотреть на потолок этих лагерей, изучать, как расползаются трещины, и желать, чтобы и твое сердце раскололось так же. Молиться, снова и снова, о прохладном облегчении смерти.

Я не говорю ничего из этого, даже когда Майкл становится меланхоличным и отчаянным, его лицо безмолвно умоляет меня впустить его. Его мольбы бесполезны, потому что, как бы мне ни было комфортно в моем оцепенении, я также обнаружила, что его можно вынести только в одиночестве. Знание моих истинных мыслей ничуть не успокоит его тревогу. Скорее всего, это лишь ускорит мое решение.

— Это было… весело.

Я легко подбираю это слово, хотя не могу сказать, подходит ли оно на самом деле. Не думаю, что помню истинное значение слова «веселье», хотя это не только моя проблема. С приходом чумы веселье стало чем-то вроде легенды.

— А теперь все кончено. Счастливой жизни.

Майкл открывает рот и тут же закрывает его, словно решив, что я не стою того, чтобы со мной спорить. И правда, не стоит.

Он в последний раз одаривает меня смиренным взглядом и поворачивается к двери, как раз в тот момент, когда в коридоре грохочет что-то тяжелое. Он переводит взгляд на меня, и его рука замирает на дверной ручке, поскольку за грохотом следует безошибочный стук тяжелых военных ботинок. По его тревоге становится ясно, что Майкл на самом деле докладывал обо мне военным.

Я тихонько отвожу его от двери и хватаю револьвер, который храню в шкафу для обуви. Майкл уставился на пистолет, одними губами произнося недоверчивое «какого хрена, Уилла», но я уже бесшумно крадусь к двери. Прижавшись ухом к дереву, я не слышу ничего, кроме неровного стука собственного сердца, которое так сильно бьется о ребра, что кажется, они вот-вот треснут.

Они не могли меня найти, уверяю я себя. Я была весьма осторожна.

Я слишком ослабила бдительность с Майклом, но во всем остальном была щепетильна. Паника проникает под кожу, горячая и удушающая, и я перебираю в памяти все решения, которые приняла за несколько месяцев пребывания здесь.

Еще один грохот, на этот раз ближе, и кислород снова наполняет мои легкие, когда я понимаю, что суматоха доносится с другого конца коридора. Солдаты пришли не за мной. Но холодная волна облегчения так же быстро сменяется всепоглощающим ужасом, когда я понимаю, за кем они пришли.

Зенни, моя десятилетняя соседка.

Я приехала в этот город с теми же намерениями, что и всегда: держаться особняком и ни к кому не привязываться. Люди подобны растениям: они пускают корни в почву, обвивают сердце и кости. Так незаметно, что ты не осознаешь этого, пока однажды не проснешься и не поймешь, что навсегда застрял на месте.

Для возможность свободно уйти — это вопрос не предпочтений, а жизни и смерти. Я должен быть в состоянии бежать в любой момент, поэтому никогда не позволяю себе колебаться

С Зенни всё было иначе. Я въехала в здание посреди ночи, надеясь спрятаться от любопытных соседских глаз, но Зенни, чьи родители оба работали в ночную смену в ближайшем лагере, уже бродила по коридорам. Она бросила взгляд на мою жалкую сумку, набитую единственными вещами, которые мне принадлежали, и сразу же нацелилась на самое ценное: три книги со сказками.

Она последовала за мной в мою квартиру, не обращая внимания на то, что я понятия не имею, как разговаривать с детьми. Да и вообще с кем бы то ни было. И я впустила ее в дом — может быть, потому, что ее большие карие глаза так остро напоминали мне глаза моей младшей сестры, что у меня защемило в груди, а может быть, потому, что мне просто было приятно с кем-то поговорить после столь долгого одиночества.

Зенни задала тысячу вопросов о книгах, каждый из которых проникал мне под кожу и разбивал стекло, за которым я пряталась. После более чем двух веков