Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина Страница 3

Вкус был отвратительным. Горький и кислый до спазма в горле. Дыхание перехватило. Я забилась в немом протесте, пытаясь выплюнуть, закашлялась..

— Тише девочка. Глотай.

Властно. Прямо над ухом.

Хриплый, низкий, будто рокот далекого грома или скрежет камней в глубине земли.

Меня придержали крепче, большой палец нажал на подбородок, заставляя сглотнуть. Жидкость обожгла пищевод, и в животе вспыхнул крошечный, жгучий костерок.

Потом тьма нахлынула снова, но уже иная. Не ледяная и пугающая, а теплая, густая, убаюкивающая. Жаркая. Словно меня укутали в упругое горящее одеяло, что плотно сжало мое дрожащее тело.

***

Следующее пробуждение было легче, но оттого лишь страннее. Я не понимала где я нахожусь и что происходит.

Тело больше не ломило от холода. Наоборот, изнутри накатывали волны дурного, липкого жара. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый, как наждачка. Жажда была настолько сильной что плотный комок мешал в горле.

И была тяжесть. Давящая на меня сверху. Заставляющая меня проводится лицом в подушку так глубоко что та закрывала мне нос и рот.

Словно меня бревном придавило.

С трудом приподняв веки и слегка повернув голову, я увидела смутные очертания комнаты. Бревенчатые стены. Тусклый свет зимнего утра в маленьком окне. И снег. За окном была бесконечная, неподвижная белизна леса. Я в домике? Но где рога над кроватью тогда? Я точно помню они были тут.

Мысли путались, пытаясь собрать пазл.

Побег. Машина. Дерево. Глаза в свете фар…

Я попыталась приподняться на локте, и над самым ухом раздалось низкое, недовольное ворчание.

— Спи еще.

Слишком глубокое, с грудным придыханием, как у большого зверя, потревоженного во сне.

Сердце, только что дремавшее в лихорадочном бреду, рухнуло в бездну паники. Оно забилось так, что захватило дух. Я дернулась всем телом, и мои глаза, лихорадочно выхватившие из комнаты заснеженное окно, подтвердили самое страшное.

В нашем домике окно с другой стороны!

В тот же миг тяжелая рука, горячая, жилистая, невероятно сильная, легла мне на живот и подгребала к себе.

К источнику того животного, всепоглощающего тепла. К твердому, массивному телу, которое казалось огромным.

Адреналин и паника ударила в мозг быстрее здорового смысла.

— Господи, нет! Отпусти! Не трогай меня! — закричала пытаясь выбраться из под принимающего меня тела. Горло обожгло от крика.

Мужчина за спиной выдохнул сдувая моим волосы так, что прядь упала мне на лицом повернулся на бок. Освобождая от своего веса.

Инерция, моя собственная паника и неуклюжесть в попытке отпрянуть и путаница в одеяле сделали свое дело. Я кубарем слетела с высокой кровати, ударившись коленями и локтями о холодные доски пола. Боль, острая и ясная, пронзила туман в голове. Словно мозг о череп ударился.

Над моей головой, с кровати, раздался голос. Спокойный. Насмешливый. Чужой.

— Можно просто Тимофей. Хотя для тебя, — он сделал едва уловимую паузу, — я, конечно, могу и богом побыть.

Я, потирая ушибленный локоть, медленно подняла голову.

На кровати, полулежа, опершись на локоть, смотрел на меня мужчина. Незнакомый. Совсем.

Его взгляд был изучающим и острым

Глаза черные. Как два угля. Не просто темные, а бездонные, словно провалы в ночное небо, где нет ни звезд, ни отражения. Не видно радужки .

Лицо скуластое, загорелое, щетина подчеркивает мужественные черты. Он был огромен. Широкие, бугрящиеся мышцами плечи, мощная шея, грудь — все было покрыто причудливыми, темными татуировками.

Абстрактные узоры, похожие на сплетение корней, крыльев и острых углов, сползали по бокам торса.

— Вы… — мой голос срывался на шепот, — вы кто?

Я поползла назад по полу, пока спиной не уперлась в массивный комод.

Он не ответил сразу. Его взгляд, тяжелый и медленный, будто физический груз, прошелся по моим взъерошенным волосам, лицу, остановился на дрожащих губах, скользнул ниже, к краю футболки.

— Твой личный господь бог, девочка— наконец произнес он, и в углу его рта дрогнула усмешка. — но можно и по простому. Тимофей Борзов.

Я сглотнула пустоту. Имя не сказало ровным счетом ничего. В голове пусто. Ни узнавания, ни капли ассоциаций. Я точно не знала никого с такой фамилией.

— Как я… с вами в одной постели оказалась? Я вас даже не знаю…

Он закатил бездонные глаза и сел на край кровати. Движение было плавным, по-кошачьи грациозным для такой махины. Простынь сползла с его бедер, и я увидела темную, густую дорожку волос, уходящую вниз, под складки ткани…

О, Господи. Он… он голый.

Мысль ударила, как ток. Жар, на сей раз не от болезни, а от стыдливости, опалил мне шею, щеки, уши. Я резко отвернулась, уставившись в трещину на бревенчатой стене, чувствуя, как горит все лицо.

Сверху раздался короткий, бархатный хохот.

— Ты че? Мужика голого не видела? Как целка вся покраснела.

— Вы на мой вопрос не ответили, — выдавила я, стиснув зубы, все еще глядя в стену. Как же унизительно прозвучало это слово. Целка. Я не видела голого мужчину в живую ни разу и желания никогда не возникало. По этому я наверно и была до сих пор девственницей.

Послышался скрип пружин. Он встал.

— Так ты с дороги на своей консервной банке слетела и с деревом поздоровалась. Я ехал мимо. Решил помочь.

Картинки, обрывочные и резкие, как вспышки света, пронеслись в памяти. Побег. Вой двигателя. Олень, замерший в свете фар, с двумя зелеными огоньками вместо глаз.

Неестественный, плавный занос. Удар. И… темное золото в глубине чужих глаз.

— Спасибо, — тихо прошептала я. — Что спасли. Но почему мы с вами в одной кровати и вы.. голый?

Он хмыкнул где-то за моей спиной. Послышался звук застегивающейся молнии.

— Так я грел тебя, что бы ты не заболела еще сильнее. Так, все. Время обед пошли чай попьем.

Надежда, крошечная и глупая, вспыхнула в груди. Я повернулась, все еще сидя на полу, но уже не так сгорбившись. Он стоял, застегивая потертые, но крепкие джинсы.

— А вы… на машине, да? Может, вы мне поможете? Довезете до дома? А то мне к восьми завтра на пары…

Я перевела взгляд на его лицо. Он смотрел на меня, и в его черных глазах вспыхнул холодный, беззвучный смех.

— Это где пары по воскресеньям ведут? Не слышал о таком.

Мир вокруг накренился. Не физически, а внутри, в самой основе понимания. Я похолодела, будто в меня снова влили ту ледяную горькую