Коронуй меня замертво - Лив Зандер Страница 21

— Что тебе нужно, так это дверь за спиной, — старый лысый писец поднимает взгляд ровно настолько, чтобы откашляться в тряпицу, окрашивая ее в цвет переспевшей вишни. На его манжетах виднеются пятнышки там, где кровь и гной промахнулись мимо тряпки. — Горничные смотрят описи белья, а не королевские хроники.

— Я не горничная, — отрезаю я. — Я личная сиделка короля. Чем больше я понимаю о его детстве, тем лучше смогу служить Его Величеству.

Он макает перо в чернильницу, и дрожь, сотрясающая его руку, заставляет чернила ложиться на страницу неровными пятнами. Мокрый хрип прерывает его работу. Он наклоняется в сторону и, не стесняясь, сплевывает в щербатый таз, по фарфору тянутся красные нити.

— Родословная, — он стучит костлявым пальцем по обложке ближайшего тома. Сустав щелкает. — Стюарды. — Его взгляд поднимается на меня: один глаз карий, другой — сморщенная сухая слива, гниющая в глазнице. — Уходи.

Я разворачиваюсь на каблуках так резко, что половицы жалобно стонут, и вылетаю в коридор. Ярость обжигает язык, как щелочь. Мало того что король захлопнулся прямо в саду, едва начав говорить, так теперь еще и книги не открываются! Как мне поддеть петли этого проклятия, когда каждый в этом месте только и делает, что учит двери оставаться закрытыми?

Это невозможно!

— Уф-ф!

Библиотека действительно под запретом. Вейл говорит только то, что хочет. А за последние дни он не проронил ни слова. Как еще я могу…

В животе что-то екает.

Легкое головокружение. Чувство парения.

Я замираю как вкопанная прямо там, где справа открывается тенистая ниша. Мой взгляд невольно поднимается и замирает на двойных дверях пустующих королевских покоев.

Это чувство в животе усиливается.

«Это случилось еще до Офелии», — сказал Вейл. Но если это правда, почему короля это так волнует? Это не имеет смысла. И если ни Вейл, ни библиотека не хотят открывать свои тайны, что ж… возможно, заговорят сами покои!

Я кладу ладонь на защелку и слегка дергаю ее. Сегодня двери закрыты, но, в отличие от оранжереи, они не заперты. Прислушиваюсь, не слышно ли дыхания по ту сторону. Тишина. Я толкаю.

Ручка поддается, и дверь распахивается со вздохом, будто она сдерживала дыхание долгие годы. Внутри все то же прибранное одиночество: занавешенное зеркало, укрытая кровать.

Оглядываюсь через плечо.

Никого.

Я проскальзываю внутрь. Закрываю дверь. Здесь должно что-то быть. Письмо. Запись в дневнике. Давно забытая тайна. Что угодно, что объяснит, почему король избегает этой комнаты, и как это связано с его отказом исполнять долг — кормить Корону.

Я начинаю поиски.

Ящики выстланы бумагой, ставшей хрупкой от времени, но внутри ни единого росчерка пера. Гардероб: платья спят на вешалках, сшитые для празднеств, которые обернулись похоронами. Сундук в углу пахнет кедром, чистое постельное белье и… ничего такого, что стоило бы прятать. Я провожу пальцами по щели под каминной полкой. Ничего, кроме сажи.

Скрип шагов.

Ныряю за занавеси кровати и замираю, вжавшись в стену. Сердце делает четыре гулких удара. Звук затихает.

Теперь я двигаюсь медленнее. Покои открывают свои секреты тем, кто перестает спешить. Зеркало просит, чтобы его открыли, но я отказываюсь. Зеркала слишком хорошо умеют заставлять людей верить в то, что они видят. А вот дерево…

Дерево не льстит.

Оно ведет счет.

Блеск на крышке сундука расскажет, как часто рука искала его для утешения. По запаху можно понять, чем кормили доски — воском или щелочью, а по тому, как пол вздыхает под коленом, слышно, лжет ли он о гнили. Стыки выдают мастера; занозы — небрежность.

Зеркала — это мнения.

Дерево — это улики.

Опустившись на колени, я ощупываю доски, позволяя древесине говорить со мной: стучу костяшками, ища пустоты, надавливаю кончиками пальцев там, где дерево поддается, осторожно поддеваю подозрительно выглядящий шов. Отвечает только пыль. Никаких шатающихся планок, никаких тайников для секретных записок. Я проползаю по периметру, впитывая коленями холод, прижимаясь щекой к полу, чтобы услышать ложь. Ничего. Ничего. Ниче…

Есть! Пятнышко на доске, совсем рядом с ковром.

Не пыль, не жук. Слишком правильное для грязи, слишком плоское для древесной смолы. Коричневое — таким становится все засохшее.

Как старая кровь.

Я запускаю пальцы под край ковра и медленно тяну его на себя. Ткань цепляется, как корка заживающей раны, а затем отрывается с негромким треском…

…и пятно расцветает.

Сначала оно кажется просто странным отблеском — кругом, отполированным сотней неистовых чисток, которые стерли границы, но вогнали цвет в самую глубь дерева. У меня пересыхает во рту, когда я откидываю ковер еще дальше, и пятно растет, разбухает, словно…

— Что ты делаешь?

Я вздрагиваю, ковер падает на пол смятыми складками, сердце пропускает удар. Резко оборачиваюсь к двери.

Вейл прислонился к косяку, словно этот проем был выстроен специально под него. Солнечный свет из коридора ложится полосой на его плечо, придавая лицу теплое сияние.

— Нарушаю правила, — бросаю я. Мне не нравится, когда меня ловят, а когда отчитывают и подавно. — А у тебя какое оправдание?

— Слышал жалобу от писца. Какая-то горничная требовала доступа в библиотеку. — Его губы едва заметно трогает улыбка. — Сказал, что девица «строптивая». Я не стал спорить, у старика талант на эпитеты.

Я тоже не спорю, устраиваясь на полу поудобнее, чтобы показать: я не намерена так просто сдаваться.

— И ты решил на меня поохотиться.

— Я тебя искал, — поправляет он. — В покоях тебя не было. У короля тоже. Замки в оранжерее ты не взламываешь. Осталось только… — он кивает на комнату. — Здесь.

— Чтобы сделать что? — слова звучат тихо и угрожающе. — Помешать мне выяснить то, о чем ты умалчиваешь?

Он молчит мгновение, прежде чем закрыть за собой дверь — не на защелку, но достаточно плотно, чтобы из коридора не подслушивали. Он подходит и опускается на ковер рядом с пятном крови, хотя видно, что преклонять колени для него — дело непривычное.

Его взгляд падает на то, что еще видно из-под ковра.

— Ты его нашла.

Тон ровный, без удивления.

— Оно старое.

— Есть и постарше, — слова вырываются неохотно, будто против воли. — У этого дворца пятна в самых костях. На кухнях. Под часовней. На полах в отхожих местах. — Его рот сжимается. — Это еще не самое страшное.

— Почему ты скрыл это от меня?

— Потому что ты лезешь в кроличью нору, — мягко говорит он. — А на дне этой норы