Три вида удачи - Ким Харрисон Страница 21

— По-крупному, — согласился он, и я отвернулась, медленно шагая по коридору к узкой лестнице.

Но настроение моё только ухудшалось, пока я выбиралась из здания, отпирала велосипед и выкатывалась через дорогу к большому лекционному залу. Этот торт не зайдёт, сколько бы дерьмовой глазури я на него ни намазала. Эшли отчаянно хотела эту должность — и теперь она была у меня.

Глава 6

Тупая боль устроилась за глазами, пока я пристёгивала велосипед к стойке у крупнейшего университетского лекционного зала и тяжело поднималась по широким ступеням. Футляр для жезлов глухо бился о спину, и, дойдя до двойных стеклянных дверей, я слегка дёрнула плечом, поднимая непривычный вес повыше. Распахнув двери, я замешкалась, наслаждаясь потоком прохладного сухого воздуха, прежде чем обречь себя на высокий вестибюль, гулко отдающийся шёпотом.

Двухэтажное пространство с закрытым баром и огромными туалетами напоминало фойе театра — что, если честно, оно время от времени и было. Большая декоративная ловушка, притворявшаяся типи, стояла между двумя основными дверями в сам зал; ограждения были украшены гравировкой и металлическими вставками — красивой интерпретацией искусства коренных народов Америки. Внутри ловушки не было дросса, несмотря на её очевидное назначение. Притягиваемый ею дросс проваливался через решётку в накопительный бак, надёжно скрытый из виду. Мой первый год в роли чистильщика прошёл за опустошением горстки таких баков по всему кампусу.

Скрип двери привлёк моё внимание через весь вестибюль. Это была женщина лет сорока с небольшим; её целеустремлённый взгляд, направленный прямиком к столу с кофе и пончиками, выглядел почти комично. Низкий, выразительный голос Бенедикта скользнул следом за ней — едва слышный, пока дверь не захлопнулась… а потом исчез.

— Райан, ты мне очень должен… — прошептала я, проходя через вестибюль и чувствуя себя неуместно раздетой в джинсах и футболке с группой, когда я приоткрыла тяжёлую дверь и проскользнула внутрь.

— Думаю, что я пытаюсь сказать, — голос Бенедикта потянул мой взгляд к далёкой сцене, — и, родители, пожалуйста, не наседайте на меня за это… так вот, если вы пока не знаете, на чём хотите специализироваться или в каком направлении должны двигаться ваши исследования, — это нормально.

Раздался нервный смешок. Глаза ещё привыкали к полумраку, но Бенедикт был в пятне света — он сидел не за кафедрой, а небрежно на краю сцены, свесив ноги. В джинсах и выглаженной рубашке он выглядел подчёркнуто непринуждённым, и мои глаза сузились при виде заворожённого, почти обожающе внимательного выражения, с которым на него смотрели студентки.

Почему тебе не всё равно, Петра? — спросила я себя, проводя рукой по спинкам кресел, спускаясь на несколько рядов и усаживаясь так глубоко в тени, чтобы Бенедикт меня не увидел. Зал был большим — примерно на полторы тысячи человек. Обычно его использовали лишь для гостевых лекций, выпускных церемоний и театральных постановок, где магические спецэффекты прятались за «обычной» наукой. Иногда здесь проводили занятия начального уровня — те, что были нужны каждому первокурснику.

В центре находилась приподнятая сцена, где теперь сидел Бенедикт; его ноги свисали туда, где была бы оркестровая яма, если бы сейчас там не располагались пять рядов широко расставленных студентов и их родителей. Позади него стояла кафедра с одноразовым стаканчиком кофе, а дальше — большая закулисная зона с гримёрками и помещениями для хранения декораций. Акустика была достаточно хорошей для летнего кинофестиваля, а кресла — удобными. Само пространство тянулось, наверное, на четыре этажа в высоту.

— Если вы уже знаете, чем хотите заниматься — отлично, — говорил Бенедикт, и его голос без труда долетал до меня. — Поговорите с кураторами, и они покажут вам самый эффективный путь, который даст вам свободу для самопоиска. Ваши магические навыки могут прекрасно встроиться в любую немагическую карьеру.

Бла-бла-бла, — подумала я, переводя взгляд на группу, внимательно слушавшую его выразительный голос. Было сразу видно, кто здесь маги, а кто — чистильщики. То, что они бессознательно разделились, сильно упрощало задачу. Группа была немаленькой, но размеры зала позволяли им рассредоточиться.

— Вы здесь для того, чтобы развивать эти навыки, — продолжал Бенедикт, и я наклонила голову, разглядывая его, видя таким, каким он был сейчас — в повседневных джинсах и рубашке на пуговицах, — и вспоминая его прежнего: в джинсах и футболке группы, с волосами до плеч, гладким лбом и самоуверенностью, тонкой, как бумага. Да и вообще — у кого в здравом уме бывает настоящая уверенность в старших классах?

— И я говорю не только о работе с лодстоунами, но и о дроссе.

Стоп. Что? Мой блуждающий взгляд резко вернулся к Бенедикту. Родители тоже зашевелились, когда он коснулся опасной темы.

— Доктор Стром, — перебил его мужчина в костюме с огромным сверкающим перстнем с лодстоуном, — вы предлагаете использовать дросс для подпитки магии?

Бенедикт напрягся.

— Нет, нет, нет. Боже, нет, — сказал он, и раздался нервный смешок. — Мне бы за это уши оторвали, и по делу. Нельзя подпитывать магию дроссом.

Потому что от этого появляется тень, — подумала я, дёрнув губами. Ну да.

— Нет, я говорю о том, что у тех, кто умеет работать с дроссом так, чтобы он не распадался, есть уникальная способность — такую маги не могут воспроизвести ни пси-полями, ни жезлами.

Я коротко вдохнула. Губы приоткрылись, я напряглась, вслушиваясь. Он серьёзно? Или просто закидывает удочку, надеясь выловить пару восторженных первокурсников-чистильщиков, чтобы они убирали его крысиные вольеры?

Но чистильщики ребята на периферии зала слушали — больше не ёрзая, будто всё это было не про них.

— В Сент-Уноке навыки работы с дроссом можно отточить до такой же остроты, как и любой магический навык, — сказал Бенедикт, обращаясь только к ним. И ни к кому больше.

— Ага, потому что подбирать мусор — это так сложно, — бросил кто-то, и я прищурилась, выхватив взглядом светловолосого широкоплечего парня, сидевшего между явно обеспеченными родителями; лодстоуны у них на виду, по центру, словно значки, дающие право быть высокомерными и пренебрежительными.

Бенедикт сидел молча, пока локти и смешки не стихли.

А потом просидел так ещё несколько секунд.

— Земля, воздух, огонь, вода и эфир, — снова начал он, и голос его стал чётким и острым, лекторским. — Это древние, придуманные магами обозначения, которые до сих пор имеют вес. Но, по сути, речь идёт о манипуляции гравитацией, массой и молекулярными колебаниями; в водных дисциплинах — о работе с интуицией и ещё не изученным коллективным сознанием; а в эфире — о способности воздействовать на отдельный разум, навыке, критически