Сделка с розой - Саша Пейтон Смит Страница 17

Олив, которая не перестает улыбаться с того момента, как вошла, кивает в знак признательности.

Нам предлагают сэндвичи, разливают чай.

— Итак, что все получили вчера? — спрашивает Мэрион, ведя беседу так, будто уже считает себя лидером.

— Куда важнее, что каждый отдал взамен? — тихо говорит Эмми.

Олив стягивает свои длинные белые перчатки. Вокруг ее ладони обернут свежий бинт, точно такой же, как у каждой из нас шестерых.

Она вытягивает руки к центру стола и шевелит десятью идеально гладкими пальцами — без единого намека на ногти.

Эмми ахает. Фейт замирает в немом изумлении. Грир вскрикивает. Мэрион просто смеется.

— Но ведь это того стоило, правда? — говорит Олив. Ее рот растягивается в неловкой улыбке, демонстрируя безупречные зубы.

— Конечно! — восклицаю я, надеясь опередить Эмми, чтобы она не сказала какую-нибудь гадость, которая, судя по всему, уже вертелась у нее на языке.

— А что насчет тебя, Грир? Какова была цена? — спрашивает Олив.

Грир смеется — тот самый сдавленный, хрюкающий смех, который был у нее еще с нашего детства. Она встает, задвигая стул под блестящий стол из красного дерева.

— Посмотрите на это, — говорит она, но в ее голосе слышатся истерические нотки, будто она сама не до конца верит в происходящее.

Она закрывает глаза, сосредоточившись, но остается совершенно неподвижной. Затем со вздохом сдается и начинает делать широкий круг вокруг стола.

— Не понимаю, — говорит Мэрион.

— Я не могу поворачивать налево, — объясняет Грир.

— Совсем? — уточняю я.

— Ага, теперь никогда.

Мэрион прыскает от смеха:

— И ты согласилась на такое?

Грир пожимает плечами:

— Это было то, что она предложила, а казалось, что это менее болезненно, чем лишиться пальцев на ногах, так что…

После этих слов мы все шестеро взрываемся приступом истерического хохота. Даже тихая Фейт так сильно хлопает рукой по столу, что чай расплескивается по всем сконам.

— А как насчет тебя, Мэрион? — спрашивает Грир, когда мы снова рассаживаемся.

Мэрион отпивает чай и пренебрежительно машет рукой:

— Всю жизнь меня мучили мигрени, поэтому я попросила, чтобы головные боли исчезли навсегда.

Олив проводит большим пальцем по кончикам своих гладких пальцев без ногтей:

— И что она попросила взамен?

Мэрион пожимает плечами, ее бриллиантовые серьги покачиваются:

— Я больше не чувствую запаха цветов. Не велика потеря.

Мы все согласно киваем и поворачиваемся к Эмми, ожидая ее признания.

Эмми поджимает губы:

— Я попросила талант к живописи. Теперь я никогда больше не смогу чувствовать вкус сладостей. Я их и раньше не особенно любила, но ей об этом не сказала.

— А ты, Фейт? — Мэрион указывает на Фейт, сидящую по правую руку от нее. Фейт держит в пальцах сэндвич с огурцом, но сидит совершенно неподвижно, странно глядя на Мэрион. Между ними чувствуется какое-то необъяснимое напряжение.

— При всем уважении, не вижу, чем рассказ об этом вам поможет, — говорит Фейт себе под нос.

Все напрягаются. Мы знаем, что каждая из нас — соперница. Только Фейт кажется достаточно честной, или смелой, или жестокой, чтобы озвучить правду.

— Вы все — просто препятствия на пути к моему счастью, — продолжает она. — Чем быстрее все это закончится, тем лучше.

Фейт отодвигает стул от стола и выходит из комнаты, громко топая.

Олив шмыгает носом, у нее внезапно наворачиваются слезы:

— Я надеялась, что мы все подружимся.

— Мы и подружимся, — успокаивает ее Мэрион, но Эмми и Грир неуютно ерзают на стульях.

Все поворачиваются ко мне, ожидая ответа.

— Прошу прощения, что разочарую вас. — В том, чтобы лгать им, нет никакой выгоды. — Я не смогла придумать ничего, чего бы мне хотелось настолько сильно, чтобы идти ради этого на сделку, поэтому я ее не заключала.

— Ты… не заключила сделку? — переспрашивает Грир.

— Неа.

Прежде чем кто-либо успевает задать мне еще вопросы, в дверях появляется виконтесса Болингброк, подбоченившись.

— Встать, девочки, встать! Вы должны поторопиться!

Мы бросаем тарелки и бежим вверх по лестнице в свои спальни. У изножья моей кровати я нахожу черный кожаный сундук с моими инициалами «IEB», выдавленными золотом, и он переполнен одеждой. Там целая радуга платьев: наряды из шелка такой тонкой выделки, что он почти светится, изящные хлопковые платья для визитов и даже бархатный сюртук для верховой езды. Под ними — слой новых панталон, сорочек с кружевной отделкой и перчатки из лайковой кожи и атласа.

Я искоса поглядываю на Фейт. Девушки могут предстать перед королевой и принять участие в Параде пактов только в том случае, если их собственные матери уже делали это, или если их спонсирует старшая женщина, обычно родственница.

Вчера вечером мама с восторгом пересказывала мне все сплетни, которые узнала на садовом приеме. Фейт выросла в Брайтоне, а ее предполагаемая крестная, леди Каррингтон, спонсировала ее дебют. Мама в мельчайших деталях описывала, что Фейт до недавнего времени была балериной в Королевском балете — едва ли подходящее занятие для девушки из высшего общества. Ходят слухи, что Фейт — незаконнорожденная дочь лорда Каррингтона. Его мать, леди Каррингтон, — не крестная, а бабушка Фейт. Но это далеко не единственный слух о Фейт Фэрчайлд.

Тишина между нами неловкая.

— Ты выросла в деревне, верно? — спрашиваю я ее.

Фейт одаривает меня ядовитым взглядом.

— Ты серьезно настолько глупа, чтобы думать, что мы подружимся?

Я совершенно не знаю, как на это ответить.

— Не стоишь у меня на пути, и я оставлю тебя в покое. Встанешь — пожалеешь.

Я отдаю честь:

— Поняла, босс.

Она снова бросает на меня злобный взгляд.

На самом деле, я даже чувствую облегчение от того, что делю комнату с той, кому не нужно притворяться, что мы все станем закадычными подругами в конце этого пути.

Вскоре прибывает целая стая горничных, чтобы подготовить нас к балу. Нас завивают щипцами, натирают ароматными маслами и красят губы румянами, словно мы собираемся на битву.

Блестящие черные кареты с королевской печатью подъезжают после восьми вечера, и мы рассаживаемся — по двое в каждой, наши юбки слишком пышные, чтобы поместиться в большем количестве.

Моя горничная, должно быть, завязала у меня на талии не меньше шести нижних юбок, и я знаю, что к полуночи у меня все будет болеть от этой тяжести.

Фейт смотрит в окно, подперев подбородок рукой, пока особняки Челси проносятся мимо размытым пятном. На ней платье цвета васильков, точь-в-точь под оттенок ее глаз, с подходящими серьгами и колье из топазов — все из королевской сокровищницы.

Мое нежно-розовое платье с открытыми плечами — настоящее кондитерское творение со сложными складками и цветочной вышивкой по подолу.

На моих ключицах покоится тяжелое