Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер Страница 14

— Прости, мальчик. Язык у меня быстрее головы.

Тивен не ответил.

Я повернулась к нему.

— Я не буду повторять это имя.

Он медленно кивнул.

— Но мне нужно спросить другое. Тивен, у тебя забирали огонь?

Он нахмурился, будто слово было знакомым, но смысл ускользал.

— Жар?

— Да. Жар из груди. Из метки.

Он прижал кулак с чешуей к себе.

— Когда плохо слушался.

Рута отвернулась.

Я не позволила себе.

— Как?

— Камень. Белый. На столе. Руки держали. Тут... — он ткнул пальцем в грудь и тут же скривился. — Потом холодно.

— Кто держал?

Он закрыл глаза.

На лбу выступил пот.

— Серые.

— Лица помнишь?

— Нет.

— Женщина была?

Его пальцы сжались так, что чешуя снова порезала кожу.

— Перчатки.

Я медленно выдохнула.

В детской пять лет назад на подоконнике не было следов перчаток. Тогда я не подумала об этом. В комнате были мертвые, пепел, ложные улики, Эррен с пустыми глазами. Я видела только то, что успевала схватить взглядом до того, как меня вытащили.

Но если кто-то нес ребенка через окно, он должен был держать его. На раме должны были остаться следы кожи, крови, мази, чего-то живого.

Их не было.

Потому что руки были закрыты.

— Цвет? — спросила я. — Перчатки какого цвета?

Тивен дрожал уже не от холода.

— Чистые.

Не цвет.

Смысл.

Чистые руки у тех, кто делал грязное.

Я встала.

— Хватит.

— Найра, — Рута смотрела на меня тяжело.

— Хватит на сейчас. Ему надо спать.

— Он уснет после такого?

— Нет. Но пусть хотя бы лежит.

Я снова села у прилавка и протянула ему чистую тряпку.

— Рука.

Он не дал сразу. Потом вытащил кулак с чешуей. Кровь текла по пальцам, капала на доски. Я не стала забирать обломок. Обернула ткань вокруг ладони прямо поверх него, оставив так, чтобы чешуя не резала глубже.

— Это от кого? — спросила я.

Тивен посмотрел на обломок.

— Не знаю.

— Ты с ним сбежал?

Он кивнул.

— Зачем взял?

Пауза.

— Теплая.

Чешуя Драугаров сохраняла тепло только от живого родового огня. Если она грела его все эти годы или хотя бы последние дни, значит, ее держали рядом с источником силы. Возможно, с вещами Эррена. Возможно, с хранилищем Черного Кряжа. Возможно, с чем-то, что украли вместе с ребенком.

Следов стало слишком много.

И все они вели туда, откуда меня выгнали.

Рута поставила руки на бока.

— Я иду за Останом.

— Ночь.

— Именно.

— Если за тобой следят...

— За мной всегда кто-нибудь следит. Обычно потому, что хочет узнать, не вынесу ли я пирожки раньше времени. Я умею ходить.

— Рута.

— Нет, Найра. У тебя под прилавком наследник Черного Кряжа, за дверью серые, а к рассвету может приехать дракон, которого я видела один раз издалека и второй раз не хочу. Нам нужен человек у заднего двора. Остан подойдет.

Она была права.

Это раздражало больше всего.

— Не говори ему, кто мальчик.

— Я не дура.

— Скажи, что больной ребенок и опасность.

— Это я уже поняла.

Она накинула тяжелый плащ, взяла ту самую сковороду и вышла через задний ход, не хлопнув дверью. Для Руты это было почти чудо.

Я осталась одна с Тивеном.

Почти одна: за стенами был город, за городом дорога, а на дороге, возможно, уже двигалась весть, которую невозможно остановить.

— Она вернется? — спросил Тивен из-под прилавка.

— Да.

— Все так говорят.

— Рута возвращается даже тогда, когда ее не просят. Особенно тогда.

Он подумал.

— Она громкая.

— Очень.

— Серые не громкие.

— Знаю.

— Они входят, когда спишь.

Я опустила взгляд на свои руки.

— Здесь верхний засов оставлен только для больных. Но сейчас я его закрою. Если кто придет, будет стучать снаружи, пока я не решу открыть.

— А если больной?

— Рута рядом. Я услышу.

Я поднялась и опустила верхний засов.

Звук был короткий, металлический. Тивен вздрогнул, но не попросил открыть. Я поняла: закрытая дверь для него была и угрозой, и защитой. Таких вещей в его жизни, наверное, было много. Одеяло, которым можно согреться и связать. Рука, которая может удержать и ударить. Имя, которое может позвать и выдать.

Я вернулась к столу и начала готовить смесь для поврежденного огня.

Не лекарство. Скорее отсрочку. Если у Тивена действительно вырвали часть родовой силы, я не могла вернуть ее из воздуха. Я могла только успокоить края разрыва, чтобы чужой огонь, чужой страх или приближение крови не разнесли метку до сердца.

В ступку пошла сухая дримница, корень черной купены, порошок янтарной смолы и две капли моей крови. Потом я добавила теплый жир, растерла до гладкости и переложила на марлевую полоску.

— Это для метки, — сказала я. — Не сейчас. Когда позволишь.

— Зачем кровь?

Он видел. Конечно, видел. Дети после приюта видели все, что может стать угрозой.

— Чтобы мазь держалась на живом жаре. Без крови она просто пахнет плохо.

— Твоя?

— Моя.

— Не моя?

— Твоя кровь сегодня останется при тебе.

Он не сказал “хорошо”, но его плечи опустились на крошечную меру.

Снаружи, в заднем дворе, послышался условный стук: два раза, пауза, еще один. Рута. Я открыла.

Она вошла первой. За ней Остан Горр.

Если Рута выглядела так, будто собиралась бить весь мир сковородой, Остан выглядел так, будто уже знал, куда именно ударит мир в ответ. Высокий, сухой, в мокром плаще, с седой полосой в черных волосах и лицом человека, который давно перестал удивляться неприятностям, но не перестал их считать.

На плече у него висела дорожная сумка. В руке — короткая дубинка, обмотанная кожей.

Он посмотрел на меня, на закрытые ставни, на порог, потом на прилавок.

Из-под прилавка на него смотрели два янтарно-серых глаза.

Остан не спросил, чей ребенок.

Умный человек.

— Сколько? — спросил он.

— Серых? У двери было трое. Возможно, больше дальше по улице.

— Вернутся?

— Сказали, до рассвета.

Он кивнул.

— Значит, уже ждут, кто придет вместо них.

Рута бросила плащ на крючок.

— Я сказала то же самое.

— Ты часто говоришь разумные вещи неприятным голосом.

— А ты часто приходишь поздно.

— Я спал.

— Роскошь.

Остан снял мокрые перчатки и